Впрочем, Диана стала звездой не из-за своей экзотичности, а благодаря масштабной шумихе, поднятой в американских СМИ, и развитию современного транспорта. В последующие три года трансатлантические плавания стали для нее обычным делом; она много раз гастролировала в США, а популярность у американской публики означала, что ей стали предлагать новые кассовые роли. Ее взлет был таким ошеломляющим, что в этот период она могла бы отдалиться от Даффа. Его собственный карьерный рост происходил намного медленнее, он по-прежнему финансово зависел от Дианы, а политическая карьера находилась в самой зачаточной стадии. Но в этот период Диану ничуть не тревожило, что она стала успешнее мужа; напротив, она продолжала бояться, что потеряет его.
Оставив ее в Нью-Йорке, Дафф первое время писал ей письма и стихи, в буквальном и переносном смысле мокрые от слез. Ему было так же невыносимо покидать ее, как ей – смотреть, как он уплывает. Но опасения Дианы подтвердились: вскоре после возвращения в Лондон он нашел утешение в обществе других женщин. Диана догадывалась об этом, а зимой в Нью-Йорк приехала их общая подруга Ольга Линн и, вероятно, сообщила ей неприятные подробности. Тогда Диана не сдержалась и в начале 1924 года написала Даффу письмо, прямо спросив его о его последней пассии – Поппи Бэринг. Она предполагала, что он «влюблен [в Поппи], и это серьезно», а когда Дафф попытался развеять ее подозрения, возомнила, что он ее разлюбил, и так терзалась этой мыслью, что пригрозила покинуть «Чудо» и вернуться в Лондон.
Тогда Дафф солгал, что у него никого нет, и Диана вроде бы успокоилась, но через несколько недель в их переписке зачастило другое имя – Долли Уоррендер. Дафф попросил денег «на хозяйство»; Диана приложила чек на 200 фунтов, сопроводив его едкой припиской: «Надеюсь, этого хватит, хотя уверена, ты спустишь все на яйца ржанки и леди Уоррендер». Даффа это покоробило; «как я и думал, она обо всем догадалась», написал он в дневнике. Диана редко нажимала на финансовые рычаги, но в такие моменты не могла удержаться. Впрочем, в долгосрочной перспективе именно это помогло им уравновесить силы в браке. Будь Диана финансово зависимой от мужа, ей едва ли удалось бы справиться с жалостью к себе, стыдом и ощущением собственной никчемности – чувствами обманутой жены. И хотя ей было нелегко, она в конце концов научилась верить в себя, в Даффа и в их специфические отношения. Со временем становилось легче прятать мысли о любовницах в далекий ящичек, где те почти не причиняли боли.
Заработанные деньги дарили власть, но не только: Диана также открыла для себя увлекательную новую игру. Она с потрясением узнала, что может заработать тысячу долларов, просто разрешив крему «Пондс» использовать свое имя, и начала с жадностью искать дополнительный заработок: уговорила Кана дать ей денег на инвестиции в сфере недвижимости, заключала рекламные контракты, писала статьи для СМИ. В то же время она гордилась своей экономностью, извлекая из нее порой извращенное удовольствие: обедала в столовой макаронами с сыром за десять центов и пользовалась всеми бесплатными привилегиями своей работы – от проживания в гостиничных номерах до личного автомобиля.
Даффу с детства прививали мысль, что экономить неприлично, но в кругу Дианы умение терпеть дискомфорт считалось признаком моральной стойкости. Когда Вайолет приехала в Нью-Йорк – пребывая в восторге от карьеры дочери и мечтая повидать город, – она взялась экономить почти с таким же рвением. Не стала снимать отдельное жилье, а поселилась в номере Дианы и спала на свободной кровати; вечером, если их никуда не приглашали, варила на ужин рисовый пудинг. Она даже не стала жаловаться, когда на обратный путь ей удалось забронировать только каюту третьего класса, хотя Диана потом ощущала вину и восхищалась Вайолет, гадая, как та протянет в этой «жуткой дыре среди отбросов из низшего класса». Герцогиня так гордилась своим умением «экономить и жить как бедняки», что в последующий визит похвалилась им перед журналистами, а Диане пришлось объяснять, что американская публика вряд ли это оценит. Ведь им разрешали бесплатно жить в отеле и предоставляли машину с шофером не «из жалости», а из-за их высокого статуса.