Вскоре после этого мы все поднялись на палубу и в подзорные трубы смогли разглядеть, что идущий за нами корабль — мощный фрегат. По крайней мере, те из нас, кто был моряком, смогли. Все, что видел я, — это какие-то мачты и паруса на горизонте. С тем же успехом это мог быть и фрегат, и линейный корабль, и пакетбот с острова Уайт. Кокрейн предупредил, что на наши опознавательные сигналы не последовало никакого ответа. В качестве меры предосторожности он приказал добавить парусов на свежеющем ветру в надежде оторваться от незнакомца или потерять его ночью. Еще дважды в тот день «Спиди» поднимал опознавательные сигналы, и оба раза корабль на горизонте их игнорировал. С палубы все еще можно было различить лишь мачты и часть парусов, но я вместе с Кокрейном и Арчи поднялся на марс грот-мачты — площадку над реей, — чтобы лучше все рассмотреть. Само собой, чтобы добраться до марса, братья Кокрейны вылезали наружу, повиснув над палубой, и карабкались по путенс-вантам, в то время как ваш покорный слуга с превеликим удовольствием выбрал более легкий путь через отверстие, известное как «собачья дыра».
Парусный корабль в море кажется живым существом. Когда ночью находишься внизу, в каютах, постоянно слышишь скрип и стон деревянных конструкций, движущихся на волнах, и, когда к этому привыкаешь, это даже успокаивает. Звуки складываются в ритмы и регулярные шумы, и в моем случае я обнаружил, что они очень легко убаюкивают. Но лишь поднявшись на мачту, ты ощущаешь всю мощь, что движет кораблем. В такелаже постоянно свистел и гудел ветер, а сами тросы часто вибрировали от напряжения и давления. Я и раньше бывал на грот-марсе; это была большая площадка примерно на трети высоты мачты, и я чувствовал себя на ней достаточно уверенно, держась за канат и глядя на паруса в нашем кильватере. Я видел не намного больше, чем с палубы, и Арчи с Кокрейном уговорили меня подняться выше, на гораздо меньшую площадку над грот-марселем. Кокрейн пошел первым и поднялся до самого топа мачты, а Арчи вел меня. Выбленки, или веревочные лестницы, теперь были почти вертикальными, и чем выше мы поднимались, тем сильнее ощущалось движение корабля, когда нос вздымался на волнах.
Наконец я добрался до салинга, где еще один матрос уже ждал, чтобы помочь мне взобраться на него. На этой высоте относительно безобидное движение палубы внизу, прорезающей волны, превращалось в раскачивание примерно на тридцать градусов в каждую сторону от горизонтали. Разные марсовые с непринужденной легкостью сновали по такелажу. Их очень позабавило увидеть в своей среде перепуганного новичка, и один злобный ублюдок крикнул: «А вы вид на палубу оттуда видали, сэр?» Как дурак, я инстинктивно посмотрел вниз, а затем в ужасе отпрянул под взрывы хохота марсовых. Палуба оттуда казалась крошечной, и, когда мачта качалась на волнах, бывали моменты, когда мы находились вовсе не над палубой, а над морем. Полуобняв топ-мачту, как давно потерянного друга, я уставился на корму и на этот раз смог различить темный силуэт корпуса под мачтами. Арчи одолжил мне свою подзорную трубу, но, держа ее одной рукой, поскольку я отказывался отпускать мачту, я лишь мельком видел вражеский корабль, когда он проходил мимо линзы.
Спускаться с салинга было еще труднее, чем подниматься, особенно слезать с самой площадки, так как не видно было, куда ставишь ноги, но в конце концов я снова оказался на палубе. Корабль позади нас, который, как теперь был убежден Кокрейн, был французским, казался дальше. Мы несли столько парусов, сколько могли, и, похоже, сохраняли дистанцию с преследователем, но ужин в тесной каюте в тот вечер был более напряженным, чем обед. Мы шли так быстро, как только могли, и, хотя не меняли курса, надеялись, что утром горизонт будет чист. С рассветом большая часть команды была на палубе, напряженно вглядываясь в корму, и точно, когда свет озарил горизонт, паруса все еще были там.
Кокрейн был убежден, что рано или поздно они сдадутся, если мы сможем поддерживать дистанцию. Если нет, мы изменим курс на дружественный порт, например, Гибралтар. Этот план рухнул вместе с нашей грот-брам-реей сразу после полудня. Раздался треск, когда она сломалась, и парус начал бесполезно хлопать на ветру. Команда сделала то, что они называли «наложить фиш» — туго обмотала место излома тросом, чтобы скрепить его. Хотя рея и могла теперь нести парус, но уже не такой большой, как раньше, без риска дальнейших повреждений. Мы все еще двигались с приличной скоростью, но с течением времени стало ясно, что преследующий корабль нас догоняет. Когда небо начало темнеть на вторую ночь, с палубы были видны уже не только верхушки парусов, но и почти все мачты, а в подзорную трубу — и проблески корпуса. Кокрейн снова был невозмутим и приказал принести на палубу пустую бочку из-под воды и несколько камней из балласта. Ночь была безлунная, и, как только наступила полная темнота, за борт спустили некий предмет. Затем на всем корабле погасили огни, и курс был изменен на девяносто градусов с юго-восточного на юго-западный.
