Одновременно с гибелью «Екатерины» большевики начали энергичный обстрел Логани. Столбы взрывов снарядов, обрушившихся на это несчастное село, были от нас ясно видны. Один красный пароход отделился от своего отряда и двинулся в нашу сторону, видимо намереваясь атаковать наши разрозненные стаи парусников. У нас поднялась тревога: многие выскочили в воду, благо воды было по пояс, и с винтовками и имуществом потянулись к берегу. Другие старательно заработали веслами, так как ветра почти не было и день стоял удивительно ясный и тихий. Внезапно вражеский пароход накренился и стал давать жалобные гудки. Я понял, что наш враг тоже уселся на мель. Тогда наши люди потянулись обратно на свои шхуны, поругивая врага разными нехорошими словами. Огня по нас никто не открывал, и, постепенно вытягиваясь длинной линией, мы с поднявшимся попутным ветерком стали быстро удаляться вдоль берега на юг. В это время были опять замечены два английских самолета, направлявшиеся с юга к Логани. Как всегда, наши союзники решили нам помочь с опозданием на несколько часов. Послышалась ожесточенная ружейная и пулеметная стрельба, были видны разрывы сброшенных бомб, но все это уже не могло изменить хода событий, и Логань осталась во власти большевиков.
Решив идти в Петровск не прямо, а зайти по пути в места наших прежних остановок и известить о случившемся посты службы связи, я пришел вечером в Березяку, где мы и заночевали. 28-го утром мы вышли в море и заночевали в Брянске, а 29-го перешли на рейд острова Чечень. Англичан я там уже не застал. Рейд опустел, а Петровск, в свою очередь, тоже не давал о себе никаких вестей. Все мои соратники ушли далеко вперед и, вероятно, были уже в Петровске. Я шел, как мне и полагалось, последним. О неприятеле не было ничего слышно, и на Чечене царили мир, тишина и спокойствие.
1 июля, перед полуднем, пользуясь попутным ветром, мы вошли в Петровскую гавань. Мое возвращение не было почти никем замечено. В русской части гавани царило оживление: спешно готовился к плаванию и вооружался какой-то небольшой пароход, что-то куда-то везли, что-то грузили, в разных направлениях сновали озабоченные чины флота. Я приказал спустить свой брейд-вымпел, забрал свой незатейливый узелок с вещами и дневник и пешком отправился домой, где был встречен женой и многочисленными друзьями.
Так окончилась моя парусная каспийская экспедиция. Капитаном 1-го ранга Сергеевым я был принят неблагосклонно, и разговор наш не был продолжительным, зато я был тронут отношением ко мне полковника Ивицкого и многих простых людей и молодежи. Через несколько дней Ивицкий устроил в честь нашего отряда великолепный банкет, на который были приглашены все офицеры, участвовавшие в этом необычном походе. Было сказано много красивых речей и немало выпито. Чины морского управления в Петровске совершенно отсутствовали. 17 июля я получил предписание от начальника Каспийской флотилии отправиться в Таганрог, где пребывала в то время Ставка и все военно-административные учреждения Добровольческой армии, и явиться в распоряжение начальника военно-морского отдела вице-адмирала Герасимова. Отряд мой был расформирован еще ранее, приказом от 9 июля. Через несколько дней я выехал по назначению, навстречу своей дальнейшей причудливой и далеко не банальной судьбе.
В середине 1918 года город Баку был занят отрядом генерала Бичерахова, состоявшим главным образом из терских казаков. Несмотря на развал и крушение фронта, генералу Бичерахову удалось сохранить в части вверенных ему войск порядок и дисциплину старой Российской армии. Во главе небольшого отряда он двинулся с Багдадского фронта и, пройдя походом через всю Персию, вышел на побережье Каспия, где большевики уже начинали чувствовать себя хозяевами. Опираясь на свои части и русские общественные организации, генерал Бичерахов направил все свои усилия на установление порядка и поддержание престижа русского имени. Но тут-то ему пришлось столкнуться с противодействием и открытым недовольством матросской вольницы, составлявшей экипажи военных кораблей и порта, и возглавлявшим их Центрокаспием, комитетом с полубольшевистской окраской. Каспийская военная флотилия, состоявшая тогда из канонерских лодок «Карс» и «Ардаган» (с весьма приличной артиллерией) и нескольких вооруженных пароходов, находилась в состоянии полного разложения, и, в конце концов, все грозило вылиться в чисто большевистские формы. Это был вулкан, вечно готовый к извержению. Население трепетало перед тяжелой артиллерией кораблей, бродивших по всему простору моря и не признававших никого и ничего. Кроме политики, «товарищи» усиленно занимались и спекуляцией, перевозя на военных кораблях различные товары и сбывая их, по произвольным ценам, обывателям, находившимся в постоянной блокаде.
