Наша батарея была назначена обслуживать артиллерию обоих этих пароходов. Поехали в эту командировку пять офицеров и достаточное число казаков. Поехал и я, хотя имел месячный отпуск «после ранения», данный мне медицинской комиссией при выписке из госпиталя. Рана моя еще не совсем зажила к этому времени и требовала хотя и не частых, но регулярных перевязок. Несколько дней прошло в окончательном оборудовании орудийных платформ и в ознакомлении с работой при этих музейных редкостях. Я и Шурка Васильев550, еще по военному училищу, были знакомы с этими пушками, но только с их материальной частью, в «боевой же работе» мы их никогда не видели.
Утром жаркого летнего дня снялись с якорей и причалов и выступили в поход. Впереди наш флагман, за ним – транспорт и санитарное судно и в хвосте колонны «Александр Бубнов». На флагмане Н.М. Красноперов551, А.В. Белкин552, Шурка Васильев и я, на «Бубнове» – командир батареи Яковлев и сотник Вологодский.
Двигались вниз по течению реки довольно быстро, перед каждым населенным пунктом останавливали машины и просто плыли по течению, «на ходу» обстреливая красных, если они в этих селениях были. Первая стрельба была почти сразу у Аоншаково, потом у Уктычи. Стрельба была очень «упрощенной»: прицел стоял на полверсты, и орудия стреляли, стараясь бить по окраинам населенного пункта, чтобы принести меньше вреда мирному населению, но «навести панику» на партизан. Это удавалось отлично.
Только под Ватами пришлось задержаться и стрелять довольно долго, крейсируя взад и вперед, а потом высадить десант, который и отогнал красных в сопки. К вечеру подошли к Аомовской станице. Стрелять пришлось много, так как красные упорно сопротивлялись. Высаженный десант выбил их из станицы, и мы встали на якорь. Посланы были разъезды для установления связи с нашими частями, которые должны были находиться где-то недалеко. Связь установлена. Санитарное судно и транспорт прошли дальше к самой Усть-Каре, «Александр Бубнов» прошел и стал на якорь еще дальше, впереди них, а мы остались под Аомами до утра.
Наутро и мы пошли к Усть-Каре и бросили якорь недалеко от пристани, ожидая возможности подойти под снабжение дровами. Был жаркий, безветренный день. У пристани шла погрузка раненых и разгрузка боеприпасов и прочего снабжения, там кипела работа. Мы не принимали в ней участия и просто «отдыхали». Большинство разбрелось по каютам, но многие остались на палубе и, развалившись на разостланной шинели где-нибудь в тени, сладко спали сном младенцев. Я лежал в своей каюте и полудремал. Неожиданно с ближайшей сопки раздалась пулеметная и ружейная стрельба. Пули шумели по палубе, как рассыпанный горох, прошивали железные листы укрытий и борта парохода. Началась паника.
Красные партизаны стреляли сверху вниз, и укрыться от их выстрелов не было возможности. Нужно было отвести пароход на дистанцию, которая позволила бы и нам обстреливать их если не из пушек, то хотя бы из пулеметов. Машина заработала, но нужно было пустить в ход якорную лебедку на палубе парохода, чтобы выбрать якорь из воды. Палубная команда матросов не появлялась, боясь получить красный гостинец. Создалось весьма неприятное положение, в котором наш флагман изображал собой неподвижную и совершенно безопасную для красных цель.
Укрывшиеся от наблюдения (и, значит, от огня партизан) за палубными надстройками парохода, Н.М. Красноперов, А.В. Белкин и Шурка Васильев после короткого совещания с криком «хоп-ля» выскочили из своего укрытия и бросились к лебедке. Пустить ее в ход для них не представляло особого труда, так как эту процедуру они уже не раз наблюдали в исполнении палубной команды. Заработала якорная лебедка, застучала цепь, и пароход стал медленно отходить от берега.
Потом долго смеялись над этим происшествием и «героями дня», показавшими «цирковой номер».
Этим трагикомическим происшествием закончился наш поход на Усть-Кару. На следующий день флотилия, удачно выполнив свою задачу, возвратилась в Сретенск и была расформирована. Оставлен был для патрульной службы от Сретенска до Усть-Кары один лишь «Стефан Левицкий», обслуживать артиллерию которого назначили меня с командой казаков от нашей батареи, а все остальные вернулись в Нерчинск к месту нашей постоянной стоянки.
Для меня настали тяжелые дни бесцельного сидения на разогретом до банной температуры пароходе. Мой компаньон по каюте, какой-то пехотный поручик, обслуживавший пулеметы, почти сразу же заболел и не выходил из каюты. Наши патрульные операции проходили спокойно, так как партизаны ушли.
