Корягин удивленно уставился на Евдокимку, но затем хлопнул себя по лбу, давая понять, что запамятовал, и принялся звонить комбригу. Узнав обстоятельства, комбриг почти обиделся:
— Какого ж ты черта скрываешь, что у тебя сержант-переводчик завелся?
— Стал бы хвастаться — давно бы увели.
— Тоже верно.
— Кстати, отныне младший сержант Гайдук будет командовать у меня отделением разведки. Кроме того, за проявленную храбрость, за мужество, представляю его к званию сержанта.
— Да представляй хоть к чину генерала, — в сердцах обронил комбриг, — только поскорее давай его сюда, вместе с этим твоим пленным. Высылаю машину, объясни, где тебя искать.
Штаб располагался в здании школы, устроенной в бывшем помещичьем особняке. Сама же деревня притаилась посреди небольшой равнины, с трех сторон, словно сторожевыми башнями, охваченной безлесными холмами.
Прикрытия у штаба хватило только для того, чтобы выставить на этих холмах небольшие заслоны, в самой деревне солдат видно не было. Как оказалось, полковник оставил в ней всего лишь одно отделение комендантского взвода. Очевидно, поэтому на фоне все усиливающегося грохота передовой штаб, как и вся деревушка, показались Евдокимке совершенно беззащитными. «Если только немцы прорвутся где-нибудь на фланге…» — с тактическим осуждением покачала она головой, выводя связанного по рукам лейтенанта на миниатюрное плато, посередине которого высился обезлюдевший штаб.
Однако широкоплечий коротышка комбриг, так и не сменивший общеармейский мундир на флотский, никаких страхов перед близостью фронта не ведал. Он вел себя так, словно бригаду бросили сюда не для того, чтобы попридержать противника, пока эвакуируют заводы из ближайшего города, а чтобы раз и навсегда остановить его перед своими бессмертными батальонами.
— Вот это уже другое дело, — ворчал он, с ног до головы осматривая пленного с такой придирчивостью, будто ему обещали привезти не «языка», а циркового борца. — А то воюешь тут, не зная, ни кто перед тобой, ни какими силами противник располагает. Ты действительно шпрехаешь по-немецки? — спросил полковник у Евдокимки, не отрывая взгляда от лейтенанта. — Поговори с ним.
Евдокимка произнесла несколько фраз. Лейтенант грустно улыбнулся и ответил.
— Что ты ему сказал? — насторожился присутствовавший при допросе начальник штаба — чуть выше росточком, нежели командир бригады, зато худой и угловатый, словно подросток.
— Объяснил пленному фон Кранцу, что полковник не верит в мое знание германского языка. Тот ответил: «Нам придется вместе разубеждать его в этом». Он уверен, что смогу.
Полковник и майор многозначительно переглянулись.
— Немец, похоже, понимает его, — развел руками начштаба. — Тем более что нам с этим гансом любезностями не обмениваться, всего-то пару вопросов.
Пленный отвечал охотно и обстоятельно. Евдокимка почувствовала, что между ними пролегла некая нить доверительности, поэтому старалась говорить с ним предельно вежливо.
Выслушав последний ответ, полковник вопросительно взглянул на майора:
— Что будем делать с ним?
— А что панькаться? Куда его отправлять? Сержант брал его в плен, сержанту и пускать в расход.
— Я не могу расстреливать его, товарищ полковник. Всю дорогу убеждал, что пленных у нас не расстреливают и что если он ответит на все вопросы… Как видите, он ответил.
— Что вы тут антимонию разводите, товарищ младший сержант?! — возмутился майор. — Вы что, отказываетесь выполнять приказ?
— Приказа пока что не было, — недобро блеснула глазами Евдокимка, поправляя ремень висевшего через плечо карабина. — Если же он последует, то будет противоречить приказу товарища Сталина об обращении с пленными, — она и представления не имела о том, издавался ли такой приказ Верховного главнокомандующего на самом деле, но, что сказано, то сказано…
— Нет, ты видел этого грамотея? — слегка поостыл майор.
Однако Гайдук обратила внимание, что к полковнику тот обратился на «ты», и это ее покоробило.
— Приказ пока что отдан не был, — потупив глаза, осадил его комбриг. — Сержант прав.
— Они что, хотят расстрелять меня? — с каким-то странным безразличием в голосе спросил лейтенант, вклиниваясь в эту перепалку.
— Я пытаюсь отговорить их от этой затеи.
— Тогда они расстреляют нас обоих. Это уже смешно.
— О чем вы там лопочете? — исподлобья взглянул полковник на Евдокимку.
— О жизни и смерти. Лейтенант просит вас как офицер офицера — пощадить его.
— А ты спроси этого своего лейтенантика: они наших бойцов часто щадят? На землю нашу они пришли из чувства сострадания?
— Ответ вам известен, товарищ полковник. Может, он в штабе корпуса понадобится? Офицер как-никак, прямо с фронта.
— Что ты цену ему набиваешь, словно старой лошади?
— Если мне позволена последняя просьба, — вновь заговорил пленный, — то я прошу вас лично исполнить приговор. Вы — настоящий солдат, в вашем поведении есть что-то рыцарское.
— Только не надо льстить мне. На вашей судьбе это все равно никак не отразится.
— Я ведь не о помиловании прошу, а всего лишь высказываю свое пожелание. Жаль, что вы до сих пор не удостоились звания офицера.
