— Остальное все равно отберут, — извиняющимся тоном объяснил он. — Но кто-то совсем чужой возьмет себе.
— А мы с вами уже, оказывается, родственничками стали?
— Родственниками мы не стали, но даже здесь, на войне, сумели остаться людьми. Разве не так? Кстати, ваше перевоплощение настолько романтично, что я даже смерти бояться перестал.
— В том-то и дело, что панькаются тут с тобой, — по-русски проворчала Евдокимка. — Не фронт, а сплошная буза.
— У меня просьба. На фронте находятся мои братья — двое родных и один двоюродный. Если вдруг каким-то образом… Словом, сообщите им, что на эти сутки я все еще был жив. Запомните, пожалуйста, фамилию — Кранц.
— Ну да, ты меня еще в почтальоны запиши! — по-русски огрызнулась Евдокимка.
— Я вашу запомнил — Хайдук.
— Сам ты… «хайдук»!
— У меня тоже дочь, ей семь лет, — не стал требовать перевода лейтенант. — Впрочем, извините, — тут же устыдился он своей сентиментальности. — Берегите «кинжал викинга». Барон фон Штубер утверждал, что он не просто ритуальный, а еще и магический.
— Слава богу, что вы пальнуть не успели! — подбежал тем временем запыхавшийся моряк. — Всыпал бы мне тогда комбриг! Приказано расстрел отменить и вести этого лейтенанта назад, в штаб. По рации сообщили, что сейчас за ним пришлют машину.
— Лучше бы комбриг все-таки всыпал тебе, — не могла успокоиться Евдокимка. Физиологическая тайна строения женской гортани, которую так некстати открыл ей германский лейтенант, продолжала будоражить девушку.
Когда она вернулась в кабинет комбрига, майор тут же, не глядя на Евдокимку, благоразумно выскользнул из него, а полковник покаянно развел руками, и, глядя в окно, разбитая часть которого была занавешена портянкой, произнес:
— Кто же знал, что в корпусе четвертые сутки не могут взять в плен стоящего «языка»? О приказе по обращению с пленными тоже напомнили. Я пробовал пересказать им те сведения, что дал пленный, однако там и слушать не хотят: подавай им самого фрица, живьем…
— И мне опять придется ехать с ним?
— У них там свой переводчик, предупредили. И нам какую-то женщину-переводчика, в звании младшего лейтенанта, обещали прислать. Хотя, признаюсь, я тебя, сержант, на эту должность предложил.
— Переводчиком? Да ни за что! Я воевать хочу. В батальоне вон ни одного снайпера.
— Говорил, говорил Корягин, что ты еще и снайпер. Не краснофлотец, а находка! — суховато, с какой-то ироничной ухмылкой, произнес полковник. — Ладно, сержант, до утра отдыхай.
— Может, я прямо сейчас и отправлюсь в батальон?
— Отдыхать! Заслужил. И вообще учись выполнять приказы, не то накажу по всей строгости устава! Подселяйся в любой дом. Утром явишься. Все, свободен.
«Не то накажу! По всей строгости устава!» — по школьной привычке передразнила про себя полковника, отдавая при этом честь и проделывая поворот «кругом», Евдокимка.
В коридоре она в последний раз увидела пленного, находящегося там под охраной бойца комендантского взвода.
— Искренне благодарю вас, господин сержант, — дрогнувшим голосом произнес Кранц.
— Берегите свой бесценный кадык, господин лейтенант, — язвительно ответила Евдокимка. — Проболтаетесь — накажу по всей строгости устава!
Определиться с постоем Евдокимке помог ординарец комбрига — старший сержант Куренной, разбитной малый лет тридцати. Невидный собой — худощавый, безбожно курносый и веснушчатый, — он принадлежал к тому типу мужчин, которые благодаря своему балагурству да неистребимому оптимизму и к сорока годам все еще остаются «первыми парнями на деревне».
Представив Евдокимку как первого храбреца, снайпера, а главное, непревзойденного знатока немецкого языка, он тут же приказал хозяйке дома, молодке без возраста, позвать для «персонального его веселения» соседку Варьку и накрывать на стол. Однако Настасья, владелица просторной полуземлянки, и сама уже так воспламенилась при виде смазливого гостя, что, проплывая мимо Гайдук, призывно прошлась рукой по низу ее живота:
— Ой, какого к нам ноныча морячка прибило!.. Одно сплошное мармеладное загляденье… — а почувствовав, как Евдокимка брезгливо повела бедрами, спасаясь от бесстыжих пальцев, умиленно открыла для себя: — Мамоньки мои, да мы пока еще и не соблазненные… — речь у нее была протяжной, певучей, какой-то совершенно непривычной Евдокимке. — Все, Куренной, радуйся, — объявила тем временем Настаська о своем решении. — Сегодня Варька — в полном твоем душевном и телесном обладании.
— Дай парню в себя прийти, ты, любава ненасытная, — под задорный хохоток, выставил он хозяйку за дверь, ущепнув при этом дольку ее оттопыренной ягодицы.
— Наверное, мне нужно пойти куда-нибудь в другой дом, — поморщилась Евдокимка, представив себе, во что выльется ночь, проведенная под одной крышей с такой похотливой «мармеладкой».
