Выйдя из радиоактивного участка, они оказались в относительно чистом, сухом туннеле. Но ощущение невидимой угрозы и призраков прошлого еще долго не отпускало их. Рыжий чувствовал себя опустошенным и подавленным. Этот молчаливый урок истории, преподанный ему мертвым городом, был страшнее любой лекции или рассказа старожилов. Он увидел воочию, к чему привели игры сильных мира сего, их борьба за власть и ресурсы. И он еще острее почувствовал хрупкость той надежды, за которой они шли сквозь этот радиоактивный ад. Надежды на то, что хотя бы их маленький мирок на «Маяковской» сможет избежать окончательной гибели.
Седой же был как всегда сдержан, но Рыжий заметил, что и его лицо стало еще более мрачным и задумчивым. Прошлое не отпускало никого в этом проклятом мире. Оно всегда было рядом, дышало в спину ледяным дыханием смерти и напоминая о том, как легко все может рухнуть в одночасье.
После радиоактивных ручьев путь стал немного легче, по крайней мере, в плане невидимой угрозы. Дозиметр на «Луче» Седого успокоился, лишь изредка вяло пощелкивая. Но расслабляться было нельзя. Судя по карте Матвеича и обрывочным сведениям, которые Седой помнил из рассказов бывалых сталкеров, они приближались к «Белорусской» — одной из крупнейших узловых станций Кольцевой линии, которая, по слухам, превратилась после войны в некое подобие вольного города, огромный перевалочный пункт и рынок, где можно было найти все, что угодно — от патронов и наркотиков до рабов и информации. А значит, и неприятностей там можно было огрести по самое не хочу.
Первые признаки приближения к обитаемой зоне появились часа через два пути. Сначала им стали попадаться более свежие следы человеческой деятельности: пустые консервные банки, окурки самокруток, выброшенные тряпки. Потом из глубины туннеля донесся слабый, едва уловимый гул — не то работающий генератор, не то просто шум большой толпы. Воздух тоже изменился — к запахам сырости и тлена примешался едкий дымок костров и что-то неуловимо съестное, отчего у Рыжего даже заурчало в животе.
«Близко, — констатировал Седой, останавливаясь и прислушиваясь. — Фонари пока не гасим, но держим наготове оружие. И поменьше глазей по сторонам, Рыжий. Здесь публика нервная, не любят, когда их разглядывают.»
Вскоре они увидели впереди тусклый свет и какое-то движение. Это был передовой блокпост «Белорусской», сооруженный из мешков с песком, ржавых вагонеток и перекошенных стальных листов. У импровизированных бойниц маячили две фигуры в самодельной броне, вооруженные чем-то вроде обрезов и охотничьих ружей.
«Стой! Кто такие? И куда прешь?» — раздался грубый окрик, когда Седой и Рыжий приблизились метров на пятьдесят.
«Свои, — спокойно ответил Седой, поднимая руку в знак мирных намерений. — С «Маяковской». Идем на «Белорусскую» поторговать, да информацию кой-какую узнать. Пропустите, братцы?» Он не стал упоминать истинную цель их визита.
Охранники переглянулись. Один из них, более здоровый, сплюнул на землю. «С «Маяковской», говоришь? Не слыхал про такую. Ну да ладно. Проход — десять крышек с носа. Или два патрона автоматных. И без фокусов. Оружие на виду, но стволы в пол.»
Седой молча отсчитал двадцать крышек от «Ядер-Колы» — почти весь их наличный «капитал». Охранник сграбастал крышки, не пересчитывая, и махнул рукой: «Проходите. Но если что начнется — пеняйте на себя. Тут у нас каждый сам за себя.»
Они прошли мимо блокпоста и оказались на самой станции. Рыжего увиденное ошеломило. После относительной тишины и пустоты заброшенных туннелей, «Белорусская» показалась ему муравейником, кишащим жизнью. Огромный сводчатый зал станции, когда-то украшенный мозаиками, изображавшими сцены из жизни белорусских партизан и мирного труда, теперь был закопчен, мозаики местами осыпались или были закрыты какими-то тряпками и листами фанеры. Вдоль платформы, прямо на путях, и в многочисленных переходах теснились сотни людей. Горели костры, дымили буржуйки, висел густой смрад от готовящейся еды, немытых тел, дешевого пойла и каких-то химикатов. Стоял невообразимый гвалт: крики торговцев, пьяные песни, ругань, плач детей, лай мутировавших собак, которых некоторые держали в качестве охранников или источника пищи.
Всюду были видны вооруженные люди — кто с ржавым обрезом, кто с заточенной арматурой, кто с трофейным пистолетом. Пестрая публика: мрачные сталкеры в потрепанных комбезах, увешанные оружием и снаряжением; торговцы с хитрыми глазами, раскладывавшие на грязных подстилках свой нехитрый товар — от патронов и медикаментов сомнительного происхождения до кусков жареного мяса и бутылок с мутной жидкостью; чумазые оборванцы, выпрашивавшие милостыню или пытавшиеся что-то стащить; женщины с усталыми, измученными лицами, предлагавшие свои услуги за еду или пару крышек. Изредка попадались и гули, которые здесь, похоже, были полноправными членами общества, если у них были крышки или товар.