Поиски гуля Филина в кабаке «Последний Приют» на «Белорусской» оказались короткой, но поучительной интермедией. Сам «Приют» представлял собой прокуренный донельзя зал ожидания, где за сколоченными из ящиков столами сидели самые колоритные отбросы станции, глуша самопальную бормотуху и ведя громкие, бессвязные разговоры. Филин нашелся быстро — тощий гуль с вечно слезящимися глазами и нервным тиком, он действительно якшался с Кротом, но информацией делиться не спешил. Только после того, как Седой «угостил» его двойной порцией «Ядер-Бомбы» (местный коктейль из самогона, грибного отвара и щепотки оружейного пороха для «эффекта»), Филин, икая и пуская слюни, поведал, что Крот действительно перебрался на «Арбатскую». «Там, грит, публика посолидней, крышечки водятся, — бормотал Филин, — и крыс… тьфу ты, информации больше. Он там у какого-то антиквара-книжника в подсобке мышей… тьфу, клиентов принимает. Ищи его в районе старых книжных развалов, не ошибешься.» После чего Филин благополучно отключился, уронив голову в лужу разлитого коктейля.
Путь до «Арбатской» оказался на удивление оживленным. Этот перегон, соединявший две крупные торговые станции, патрулировался объединенными силами их охранных отрядов, и потому считался относительно безопасным. Караваны торговцев, нагруженные всяким скарбом, группы сталкеров, возвращавшихся с вылазок, и просто обычные жители метро сновали туда-сюда, создавая иллюзию какой-то налаженной жизни. Седой и Рыжий, смешавшись с толпой, без особых приключений добрались до цели.
«Арбатская» встретила их совершенно другой атмосферой, нежели «Белорусская». Если та была скорее диким, необузданным перевалочным пунктом, то «Арбатская» (речь шла о той, что на Арбатско-Покровской линии, с ее знаменитыми массивными люстрами и красным мрамором) напоминала огромный, хоть и порядком обшарпанный, восточный базар. Своды станции, хоть и закопченные, все еще хранили следы былого великолепия. Бронзовые люстры, многие с перегоревшими или выбитыми лампами, тускло освещали платформу, дополняемые светом многочисленных керосиновых ламп, костров и даже нескольких чудом работающих прожекторов, запитанных от какого-то местного генератора.
Воздух был наполнен тысячей запахов: жареное мясо (Рыжий надеялся, что это не кротокрысятина), пряности, дешевый табак, машинное масло, парфюм сомнительного происхождения и, конечно, вездесущая сырость и пыль. Вдоль всей платформы и в прилегающих переходах раскинулись торговые ряды. Чего тут только не было! Старьевщики продавали довоенную одежду, покрытую пятнами и дырами, но все еще крепкую; оружейники предлагали самопальные пистолеты, заточки из арматуры и ржавые, но начищенные «калаши» с неизвестным настрелом; аптекари-самоучки торговали грибными настойками «от всех болезней», стимуляторами, сделанными из смеси толченых радтараканов и какой-то химии, и «настоящим довоенным аспирином», подозрительно похожим на мел.
«Гляди, дядь Серёг! — толкнул Рыжий Седого локтем, показывая на одну из лавок. — «Свежий воздух довоенного Парижа! В бутылках! Всего десять крышек за глоток!»»
Торговец, колоритный тип в дырявой шляпе и с моноклем на веревочке, тут же оживился: «Подходи, уважаемый! Только сегодня! Ощути аромат Елисейских Полей! Или, может, предпочитаешь сосновый бор Подмосковья до Бомбежки? Есть и такой! Для истинных ценителей!»
Седой только хмыкнул. «Тебе бы лучше противогаз прикупить, парень. Пригодится больше, чем «воздух Парижа».»
Они прошли мимо торговца, продававшего «ручных сторожевых ящериц» — обычных зеленых ящериц, пойманных где-то наверху, которым он приделал крошечные ошейники из проволоки. «Надежная охрана вашего жилища! — зазывал он. — И почти не ест! Только мух и иногда — пальцы нерадивых хозяев!»
Из репродуктора, примотанного к одной из колонн, периодически доносился искаженный помехами голос: «Внимание! Внимание! Потерялся мальчик, пять лет, откликается на «Мутантик». Особые приметы: третья рука на спине, светится в темноте. Нашедшего просим вернуть родителям за вознаграждение — три жареных крысы!»
Рыжий невольно улыбнулся. Да уж, юмор здесь был своеобразный.
«Книжные развалы, говорил Филин,» — напомнил Седой, осматриваясь. И действительно, в одном из боковых залов, где когда-то, видимо, был выход в город, они увидели то, что искали. Несколько прилавков были завалены старыми, потрепанными книгами. Среди них копошились редкие покупатели — кто-то искал довоенные технические справочники, кто-то — просто что-нибудь почитать, чтобы отвлечься от серой реальности.
За одним из таких развалов, заваленным томами Ленина и технической документацией по ремонту эскалаторов, сидел пожилой интеллигентного вида гуль в круглых очках с одним треснувшим стеклом. Он бережно листал какую-то книгу в кожаном переплете.
«Похоже, это тот антиквар-книжник, о котором говорил Филин,» — предположил Седой.
Они подошли к прилавку. Гуль-книжник поднял на них свои выцветшие глаза.