Его внутренний монолог был полон горечи. Он помнил отголоски той, довоенной жизни. Помнил новости по телевизору, где дикторы с серьезными лицами рассказывали о «происках империалистов» и «необходимости крепить оборону Родины». Помнил учения по гражданской обороне в школе, противогазы, убежища. Тогда все это казалось какой-то игрой, далекой и несерьезной. Никто не верил, что это может случиться на самом деле. А потом это случилось. И мир, который он знал, перестал существовать. Остались только руины, радиация и вечная борьба за выживание.
Атмосфера запустения была почти осязаемой. Тишина, нарушаемая лишь свистом ветра да редкими криками мутировавших птиц, давила на уши. Казалось, сам воздух был пропитан тоской и безысходностью. Каждый камень, каждый обломок здесь был молчаливым свидетелем катастрофы, хранил память о тех, кто жил, любил, надеялся и погиб в одночасье.
Даже природа здесь была другой — искалеченной, мутировавшей. Деревья росли кривыми, с почерневшими стволами и редкими, уродливыми листьями. Трава была жухлой и серой. И только вездесущий плющ, казалось, чувствовал себя здесь хозяином, оплетая своими цепкими побегами руины, медленно поглощая остатки человеческой цивилизации.
Стемнело окончательно. На небе, если бы оно не было затянуто тучами, должны были бы появиться звезды. Но здесь, в мертвом городе, их свет не мог пробиться сквозь пелену радиоактивной пыли и отчаяния.
«Пора, — сказал Седой, поднимаясь. — Нужно найти этот вход, пока нас самих не нашли. Ночь — наш единственный союзник в этом проклятом месте.»
Они двинулись в сторону предполагаемого местонахождения коллектора, ориентируясь по схеме Крота и приметам, которые успели заметить до наступления темноты. Образы разрушенных символов советской эпохи, величественных и одновременно жалких в своем нынешнем состоянии, еще долго стояли у них перед глазами, напоминая о том, что они — лишь песчинки на руинах некогда великой, а теперь мертвой империи. И их миссия — это отчаянная попытка найти хотя бы одну искру жизни в этом царстве смерти и запустения.
Ночь в Ботаническом саду, а точнее, в том, что от него осталось, была такой же мертвой и враждебной, как и весь остальной город. Только здесь к запахам гари и тлена примешивался еще и густой, пряный аромат преющей листвы и каких-то незнакомых, мутировавших растений, чьи причудливые силуэты вырисовывались в слабом свете луны, изредка проглядывавшей сквозь рваные тучи. Седой и Рыжий пробирались сквозь эти одичавшие заросли, стараясь не шуметь и не привлекать внимания невидимых обитателей этого места. Схема Крота была до смешного неточной, и они уже битый час искали предполагаемый вход в старые коммуникации.
«Тихо!» — вдруг прошипел Седой, пригибаясь за стволом какого-то корявого, покрытого наростами дерева. Рыжий тут же замер рядом. «Слышишь?»
Рыжий напряг слух. Сквозь шелест листьев и далекий вой ветра он уловил… музыку? Да, это была музыка — ломаная, диссонирующая, едва слышная, словно кто-то крутил ручку старого радиоприемника, пытаясь поймать давно умершую волну. К ней примешивался какой-то ритмичный, утробный рык.
«Что это, дядь Серёг?» — шепотом спросил Рыжий, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
«Похоже, у местных аборигенов дискотека, — мрачно усмехнулся Седой. — И мы на нее не приглашены. Звучит так, будто сам Сатана на гармошке играет похоронный марш по человечеству.»
Он осторожно выглянул из-за дерева. Вдалеке, на небольшой поляне, освещенной неровным светом костра, виднелись какие-то фигуры. И источник музыки — старый, разбитый автомобиль, из динамиков которого, чудом работающих, и неслись эти безумные, режущие слух звуки. Какая-то довоенная эстрада, но искаженная помехами и временем до неузнаваемости.
«Не будем выяснять их музыкальные предпочтения, — решил Седой. — Обойдем стороной.»
Они сделали крюк, углубляясь в самую чащу бывшего сада. Здесь деревья стояли так плотно, что лунный свет почти не проникал сквозь их сплетенные ветви. Под ногами хрустел сушняк, и каждый такой звук отдавался в ушах Рыжего оглушительным треском.
Внезапно Седой снова замер, подняв руку. Он принюхался, как гончая.
«Здесь… что-то крупное, — прошептал он. — И пахнет… нехорошо.»
Рыжий тоже почувствовал этот запах — тяжелый, мускусный, с примесью гнили и чего-то еще, от чего сводило желудок. А потом они увидели следы. Огромные, глубоко вдавленные в сырую землю отпечатки лап с длинными, острыми когтями. Рядом — сломанные, как спички, молодые деревца и свежие царапины на коре старого дуба, на высоте двух человеческих ростов.
«Мать честная…» — выдохнул Рыжий. «Это что еще за тварь?»
«Леший, — коротко бросил Седой, его лицо стало жестким. — Медведь-мутант. Огромный и очень злой. Говорили, они в этих краях водятся. Похоже, мы зашли на его делянку.»
Не успел он договорить, как из-за густых зарослей папоротника-переростка, с оглушительным ревом, от которого у Рыжего заложило уши, вывалился сам «хозяин леса».