«Все они — Анклав, китайские драконы, которые первыми начали эту бойню за ресурсы, даже наши собственные зарвавшиеся «Корпорации» внутри Союза… — голос Давыдова стал жестче, в нем зазвучали старые обиды. — Все рвались к власти, к последним каплям нефти, к урану, к технологиям. Официально Союз до последнего пытался сохранить нейтралитет, удержать мир от пропасти, не ввязываться в прямое столкновение между Штатами и Китаем. Но «Корпорация»… эта ненасытная военно-промышленная гидра внутри страны… у них были свои планы, свои игры. Они тоже хотели свой кусок пирога. А Соединённые Штаты Америки? Они не были нашим главным врагом в той, последней бойне, как бы ни кричала об этом наша пропаганда. Все оказалось гораздо сложнее и грязнее, чем писали в передовицах «Правды» или вещали с экранов телевизоров. В итоге — все в пепел. И кто теперь разберет, чья спичка была первой? Важно ли это сейчас, когда весь мир — одна большая радиоактивная помойка?»
Он устало опустился на свою койку. «И вот теперь вы пришли ко мне, старому гулю, чтобы я снова дал им в руки огонь? Чтобы они снова что-нибудь подпалили?»
«Нам нужен не огонь для войны, профессор, — мягко, но настойчиво сказал Седой. — Нам нужен свет и тепло для жизни. Для тех самых детей, которые никогда не видели солнца и не знают, что такое настоящий хлеб. Вы можете помочь им. Или можете остаться здесь, игрушкой в руках Воронцова и его Анклава, пока они не выжмут из вас все соки и не выбросят на свалку истории, как уже поступили со всем остальным миром.»
Он сделал паузу, давая профессору обдумать его слова. Рыжий стоял у двери, напряженно наблюдая за этой сценой. Он мало что понимал в хитросплетениях довоенной политики, о которой говорил Давыдов, но он хорошо понимал отчаяние в голосе Седого и ту надежду, которую они возлагали на этого странного, изможденного гуля.
Давыдов долго молчал, глядя в одну точку невидящими глазами. Потом он медленно поднял голову. В его глазах уже не было прежней апатии. В них появилась какая-то новая, отчаянная решимость.
«Хорошо… — наконец прохрипел он. — Допустим, я вам верю. Допустим, на «Маяковской» действительно ждут моей помощи, а не Воронцов решил устроить очередной спектакль с подставными «спасителями». И что дальше? Как вы собираетесь вывести отсюда старого, больного гуля, мимо всех этих солдат в силовой броне, мимо камер, датчиков и патрулей? Вы хоть представляете себе, что это за место?»
«Примерно представляем, — кивнул Седой. — И у нас есть план. Рискованный, но, возможно, единственный. Мы вошли сюда через старые коммуникации. И выйти собираемся тем же путем. Но нам нужна ваша помощь. И ваше согласие.»
Давыдов снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке было меньше горечи и больше… интереса. «Старые коммуникации? Это какие же? Неужели через ту самую вентиляционную шахту номер три, которую я сам когда-то проектировал как аварийный выход на случай… ну, скажем так, непредвиденных обстоятельств?»
Седой и Рыжий переглянулись. Похоже, профессор был не так прост, как казался.
«Именно через нее, профессор, — подтвердил Седой. — И нам нужно торопиться. Камера снаружи вашей двери выведена из строя лишь на время. Скоро здесь могут появиться гости.»
Давыдов медленно поднялся с койки, опираясь на свою трость. Он подошел к столу, взял какой-то небольшой, плоский металлический кейс.
«Хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за все время их разговора прозвучала твердость. — Терять мне здесь нечего, кроме своих цепей и общества полковника Воронцова, которое мне уже порядком осточертело. Если у вас действительно есть шанс вывести меня отсюда… я готов рискнуть. Моя «Заря» должна служить людям, а не этим ублюдкам в форме.»
Он посмотрел на Седого. «Ведите, «спасители» с «Маяковской». Посмотрим, чего стоит ваш план. И ваша удача.»
Первый, самый трудный этап был пройден. Профессор Давыдов был с ними. Теперь оставалось «всего лишь» выбраться из этой мышеловки живыми.
«Ну, профессор, показывайте дорогу в ваши вентиляционные апартаменты, — прошептал Седой, помогая Давыдову подняться. — И постарайтесь не слишком шуметь своими… костями.» «Я бы предпочел личный лифт, молодой человек, — проскрипел Давыдов, опираясь на свою трость и на руку Седого. — Но, боюсь, в моем нынешнем положении выбирать не приходится. Вентиляция так вентиляция. Главное, чтобы там не было сквозняков, мой ревматизм их очень не любит.»