В тот же миг баржа взревела, как раненый зверь. На ее мачтах вспыхнули ослепительным светом несколько огромных, чудом уцелевших прожекторов, их лучи хаотично заметались по небу и окрестным руинам. Одновременно с этим завыла старая, но на удивление мощная сирена, ее звук, усиленный эхом от воды и развалин, был способен поднять и мертвых.
«Что за черт?!» — донеслись с берега панические крики анклавовцев. Судя по звукам, они бросились к барже, пытаясь понять, что происходит.
А Седой и Давыдов, воспользовавшись этой суматохой, уже вылезали через пробоину в противоположном борту баржи, оказавшись по пояс в холодной, грязной воде Москвы-реки.
«Теперь куда, профессор?» — крикнул Седой, перекрывая вой сирены.
«Вплавь… к тому берегу! — Давыдов указал на противоположный, менее застроенный берег. — Там… там должны быть старые коллекторы… городской канализации… Если мы до них доберемся…»
Они поплыли, отчаянно работая руками и ногами, стараясь как можно быстрее отдалиться от ревущей и светящейся всеми огнями баржи, которая сейчас привлекла к себе внимание всех патрулей Анклава в округе.
Седой обернулся. Он увидел, как анклавовцы окружили баржу, как винтокрыл завис над ней, освещая ее своим прожектором. Потом раздалось несколько взрывов — похоже, солдаты Анклава, не разобравшись в чем дело, решили на всякий случай уничтожить источник этого безумного концерта. Баржа накренилась, из нее повалил густой черный дым.
«Кажется, наш отвлекающий маневр удался, — Седой усмехнулся, отплевываясь от воды. — Профессор, вы гений! Настоящий гений безумной науки!»
«Знания — сила, молодой человек, — Давыдов тяжело дышал, но в его голосе слышалось удовлетворение. — Даже если этим знаниям уже больше двухсот лет. Главное — уметь их правильно применять.»
Они выбрались на противоположный берег, мокрые, замерзшие, но живые. И, самое главное, — оторвавшиеся от преследования. Хотя бы на время. Отвлекающий маневр, устроенный профессором Давыдовым с помощью древней довоенной техники, сработал идеально. Он доказал, что даже в этом разрушенном мире настоящие знания все еще могут быть сильнее грубой силы и передовых технологий.
.
Противоположный берег Москвы-реки встретил их такой же разрухой и запустением, как и тот, с которого они только что сбежали. Но здесь, по крайней мере, не было слышно воя сирен и команд анклавовцев. Только ветер гулял по пустым глазницам окон да плеск грязной воды о размытый берег. Седой, почти не чувствуя боли от раненого плеча — адреналин и холодная ярость все еще делали свое дело — выволок обессилевшего Давыдова на относительно сухой участок суши под прикрытием останков какого-то речного сооружения, похожего на старую пристань или дебаркадер.
«Здесь… здесь мы немного передохнем, профессор, — Седой опустил его на кучу прелых листьев и какого-то тряпья, забившегося под навес. — Нужно обработать вашу ногу и мою царапину. И решить, что делать дальше.»
Давыдов только кивнул, не в силах говорить. Его лицо было серым, дыхание — прерывистым. Седой достал из своего скудного медицинского набора последний бинт и пузырек с антисептиком. Кое-как он обработал рваную рану на голени профессора, которую тот получил, выбираясь из баржи, и перевязал свое плечо.
Ночь опустилась на мертвый город, холодная и беззвездная. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу для тепла, и молчали. Голод давал о себе знать тупой, сосущей болью в желудке. Запасов еды у них не осталось совсем. Воды — тоже.
Из их укрытия, через пролом в стене, открывался вид на реку и то, что когда-то было сердцем огромной страны. В слабом, призрачном свете луны, изредка проглядывавшей сквозь тучи, виднелся полуразрушенный Большой Каменный мост, одна из его арок обвалилась в воду. А за ним, на холме, чернела грозная громада Кремля — его древние стены с зубцами, башни с оборванными или тускло отсвечивающими рубиновыми звездами. Когда-то это был символ несокрушимой мощи и величия. Теперь — лишь молчаливый, скорбный памятник погибшей цивилизации.
«Красиво, не правда ли? — неожиданно нарушил молчание Давыдов, его голос был слабым, но ровным. Он смотрел на Кремль. — Сколько власти, сколько амбиций, сколько крови было пролито за эти стены… И ради чего? Чтобы все это превратилось в радиоактивную пыль?»
Седой ничего не ответил. Он не привык к философским рассуждениям. Его мир был проще и жестче: есть враг, есть цель, есть задача выжить.
«Профессор, эта ваша «Заря»… — наконец спросил он, чтобы прервать затянувшееся молчание и немного отвлечься от мыслей о Рыжем, которые снова начали его терзать. — Она действительно может спасти «Маяковскую»? Что это такое, на самом деле?»
Давыдов медленно повернул к нему голову. В его глазах, даже в этой темноте, Седой увидел какой-то странный блеск — то ли отблеск далеких огней с того берега, то ли огонь давно забытой страсти ученого, говорящего о деле всей своей жизни.