Он отдает мне тангенту, а я уже все понял. Машина с газовым топливным оборудованием, заправленная под завязку. Баллон обвязан взрывчаткой и, скорее всего, есть начинка с поражающими элементами. Этот сюрприз, скорее всего, хотели взорвать возле какого-нибудь блока или КПП, не исключено, что и возле нашей бригады. Я прикидываю расстояние, сто пятьдесят-двести метров. И вот уже я представляю, как моя очередь трассирующих впивается в багажник, и взрыв разносит машину в клочья, а заодно и нас. Остается только воронка, сломанные деревья, перебитые безвольные ветви, асфальтовое и бетонное крошево вперемешку с дымящимися людскими останками. Холодный пот покрывает в секунду всю спину. Мистика рядом. Симонов тоже все понимает и периодически исподлобья смотрит на меня.
Уже дома, на узле связи, мы с Карташовым сдаем автоматы и молчим. Ряба с Лыковым уходят в машину, лопать сух-паи и офицерский харч, который остался почти нетронутым, а мне не до этого. Карташов открывает ящик со снаряженными магазинами и спрашивает:
— Ты всегда свои магазины берешь или дежурный по роте боезапас готовит?
— Да как обычно, кто дежурит, тот разгрузки и снаряжает, я только проверяю с утра, чтобы ничего не забыли.
— Все ясно, — Карташов лезет на дно ящика и достает магазин с патронами, внимательно его разглядывает и отдает мне. — Ну, как ты думаешь, сколько он уже в таком состоянии тут лежит, лет пять — не меньше
Я смотрю на магазин и вижу на гильзах уже проступившие пятна коррозии.
— В общем, ясно, — говорит Карташов. — Я себе беру вот эти пять, буду сам патроны маслом обтирать и пружину в магазине. Советую сделать то же самое, а вообще дам команду в роте — надо на магазины бирки присобачить с фамилиями, тогда и не будет таких неприятностей. Хотя сегодня оно и лучше, что так все вышло. И мы снова замолкаем. Я ухожу на узел связи и сажусь в курилке. Начинается «обратка». Сначала задрожали руки, я затягиваюсь дымом еще глубже и смотрю в одну точку. Из штаба на узел зашел отец Сергий, и в таком состоянии сразу же увидел меня. Я его не сразу и заметил. Священник присел рядом, помолчал, потом спросил, случилось чего, может?
— Да, так…
Я попытался отшутиться, и тут мне неожиданно стало смешно. Я бы мог рассказать, что дико устал от сероводородной вони бочки с водой, я устал от взрывов и очередей, к которым уже привык, будь они неладны, устал от этих чужих руин, где только смерть, горькая пыль и страх. И я здесь хотя и живой, но почти не чувствую запаха сигарет, вкуса еды, я почти забыл, какого цвета небо, потому что не помню, когда в последний раз думал об этом. И я не говорю ни слова, только смеюсь все громче.
Отец Сергий приглашает меня в свою церковную палатку и там осторожно расспрашивает, что сегодня произошло. Но осторожничает он зря. Все ведь благополучно. Я рассказываю ему про девять месяцев своей жизни, про первый подрыв в начале декабря, когда в первом батальоне пожалели солярки и повезли дембелей на броне, а взрыв разметал их кого куда. Про Филимона, про птицу с когтями в высоте, которая летает и смотрит на нас своим цепким взглядом, про Карташова и сегодняшний случай с автоматом.
— Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло? — выслушав, спросил отец Сергий
— В рубашке родился, понимаю
— Это ты зря себе приписываешь. Просто Господь не допустил, чтобы ты погиб, и командир ваш, и лейтенант твой, как его, Карташов?
— Да.
— Именно сегодня утром ваш дежурный по роте почему-то именно на эту спецоперацию достал тебе магазин с самого дна ящика, и ты решил пристегнуть именно его и именно в этот раз. И не погубил душ. Они хоть и бандиты, но тоже живые, им свой суд будет. И все, кто рядом с тобой был, — тоже живы. И командир, который отдал приказ, в том числе. Ты откуда родом будешь?
— С Урала, из Оренбуржья. Город Орск. Он и в Европе, и в Азии. У нас там сейчас вся степь в тюльпанах.
— Знаю-знаю, холодильник такой был у меня, — улыбается батюшка, — а тебе пора вырасти. Вот прими как данность, что до сегодняшнего дня ты был ребенком, несмышленышем, а сегодня неожиданно понял, что уже вырос, что мир намного шире, чем рассказывали мама, папа и командиры. Что в нем, помимо человеческой воли, всех мыслимых грехов и грязи, есть еще и свет. И сегодня вышло так, что один лучик упал на всех вас. Подумай об этом, а когда будешь уже дома, сходи в церковь, посмотри в глаза священникам, и к которому сердце потянет — иди. Исповедуйся, как на духу все выложи, и прощайся с оружием. Не просто сдай в оружейку, а именно попрощайся. Это совсем не игрушки даже для больших детей.
После этого разговора меня неожиданно отпустило. Я и так, и сяк перебирал в уме все возможные варианты, и выходило все именно как необъяснимое стечение разных обстоятельств или одна большая закономерность. Цепочка чьих-то халатностей превращается в могучее течение. Оно выносит нас либо на мель, откуда можно легко выйти на твердую почву, либо на середину реки, где ты лучше всего виден когтистому хищнику в высоте.
