И хочется прямо в небо закричать: «Спасибо тебе, моя нежная, такая мудрая, пронизанная солнцем Солунь». Меня уже начинает разрывать печаль от расставания с тобой, от того, что у нас так мало времени.
Я обязательно вернусь, прилечу на землю Эллады таким же чистым и солнечным утром. Приеду к тебе все такой же грустный и до звона пустой.
Здравствуйте, я русский олимпийский мишка, залетевший из восьмидесятого. Тряпичная мягкая игрушка, сшитая из разноцветных лоскутков безо всякого креатива, чинов и классов. Вывалившаяся на рельсы из душного вагона московского метро в час пик и потерявшаяся в темных тоннелях подземки.
Плюшевый медведь, опустошенный язычеством, индульгенциями, средневековым и коммунистическим варварством, в котором «русский дурак» имени Ленина вырвался на свободу. Аве, цезарь! Императоры продолжают акты насилия, бросают жизни и судьбы на растерзание вассалам и щедро платят скромные суммы за исполнение страшных приказов. Меня сейчас понимают только святые, молча оберегающие этот город.
Несмотря на утреннюю жару в Салониках эти глаза на входе в самолет подарили мне холодное тевтонское небо. Ясное, льдистое. Уже в салоне та же блондинка, окатив синей холодной волной взгляда, предложила кофе и бутерброд. Этот утренний полупустой аэробус «Эйр Берлин» за два часа перепрыгнул Балканы и Альпы, из почти тридцатиградусного, разбавленного бризом греческого утра в штутгартскую аэропортовую кофейню с остывшим латте. Зябко. На трапе при выходе девушка в полицейской фуражке попросила паспорт. Замерзшая: с синими руками и выбившимися светлорыжими кудрями. Я показал ей документы, уловил едва слышное «Добро пожаловать в Германию» и зашагал в автобус. Мы тронулись, а она осталась.
Солнечные плюс девять, безмолвие и безлюдье. Рядом только молодая пара держится за руки. Влюбленные ясные глаза, темные плащи и замша. Любовь и расстояние — нет на свете более близких родственников. Вгоняют в бессонницу сомнения, жар страсти и лед одиночества. Пожалуй, все влюбленные похожи, как и утренние аэропорты: громкие декларации, встречи и проводы, и словно самолеты улетает время. И вот уже люди превращаются в магниты — притягиваются или отталкиваются.
Я жду Гаусса. Он едет на электричке и уже названивает мне, обещает прибыть с минуты на минуту, а я хожу вдоль перрона, где порывами налетает ветер и гонит высокие кучевые облака в зеркальном фасаде аэровокзала, словно скоротечные события нашей жизни, которые появляются зачастую негаданно, как из ниоткуда, и остаются только в памяти, да и то далеко не все. Дороги, вокзалы, пересечения, небывалая легкость и незаживающие раны. Как старая станция из памяти, где все мы стояли чуть более счастливые, более молодые, и как много еще можно было изменить, сделать по-другому, чтобы судьба повернула иначе. Но вышло все так, как сложилось сегодня.
Третий стаканчик сладкого кофе. Уже вяжет во рту. Еще несколько часов назад, когда небо в салоникийском заливе Термаикос только начинало розоветь, я решил, так уж принято, присесть на дорожку, и пошел к базилике святого Димитрия. Захватил свой посох, с которым прошел по горам Афона, да там и оставил на входе. Все ждал, когда же проснется и прилетит белая птица и сядет на маковку креста и посмотрит с высоты своим говорящим так много взглядом. Но уже трезвонил телефон, таксист Гена подъехал к входу в отель и открыл багажник.
Вещи, короткая дорога через старую Солунь с закрытыми пока ставнями кондитерских и сувенирных лавок. Потом город остался позади белыми кубиками конструктора, потом далеко внизу под килем авиалайнера и совсем исчез из вида.
— Оппа, а вот и я! — Гаусс стоял и улыбался во весь рот. — Давай обнимемся, старый друг, и окунемся в культурную жизнь юга Германии. Хочешь, менталитетом местным тебя покормлю? Хочешь-хочешь, по глазам вижу. А пока поехали в центр. Сегодня суббота, ярмарка будет — рано же оба встали, перекусим и проговорим весь наш план отпуска. На ближайшую неделю я абсолютно свободен.
— Давай так и сделаем. Я бы сейчас слона съел, наверное. А насчет менталитета ты, как всегда, что-то задумал. Ну ладно. Пусть будет сюрприз.
Мы едем на электричке в центр, потом бродим по Шлос-сплатц и Кёнигштрассе, где старый шарманщик исполняет кукольный танец и дарит леденцы детям. Во дворе старой церкви со скульптурой Эберхарда Бородатого попадаем в кафе и жадно поглощаем фламандскую пиццу с салом, сметаной и зеленым луком. После позднего завтрака Гаусс ведет меня в старую Штифтскирхе, тонкий шпиль которой виден из любой точки центра. У меня, как обычно, на груди болтается фотоаппарат. На входе я спрашиваю у священника разрешения поснимать. Он странно на меня смотрит, как будто я только что вручил ему чек на миллион евро, согласно кивает и с предельной учтивой вежливостью полушепотом говорит: «Да-да, конечно, обязательно пройдите вдоль скульптурной композиции, она очень древняя и интересная».
