Наша прогулка заканчивается в полдень, когда небо затягивают тяжелые тучи. На блошином рынке недалеко от вокзала сухая старушка внимательно смотрит на меня, я решаю подойти, мой взгляд привлекла старая губная гармоника: местами помятая, скрепленная древними шурупами. Я пробежался одним выдохом по всему ряду, и она зазвучала необыкновенно чистым звуком.
— Фрау, сколько вы за нее хотите?
— Всего три евро. Молодой человек, купите, это настоящий старый «Хёнер» моего мужа. Он скрасит ваши часы одиночества и подарит много радости. Возьмите, не пожалеете.
Старушка печально улыбается и протягивает мне гармонику. Через мгновение она исчезает в клапане рюкзака.
— У вас легкий восточноевропейский акцент, эта гармошка уже была в тех краях, так пусть едет еще раз. Муж при жизни все хотел посетить Россию, да так и не успел — здоровье…
Пожилая фрау опускает взгляд. Я улыбаюсь и одними глазами благодарю ее.
У меня начинает першить в горле и закладывает нос. Нам предстоит проехать еще пятьдесят километров, и наконец можно будет принять горизонтальное положение. Гаусс живет в доме под названием «Кошачья голова». Это экспериментальная коммуналка. Старики и молодежь, опыт и ветреность, но неизменная взаимопомощь: донести сумки или передвинуть мебель — пожалуйста, уважаемая фрау. Присмотреть за детьми — да, конечно, только в радость, ваше дело молодое. Соседи у Гаусса — студент испанец Хулио и сорокасемилетняя чешка Иветта.
— Я тебя с ними познакомлю, они классные ребята, у нас общая кухня, а с Хулио еще и общий санузел. В общем, живем дружно, — рассказывает мне товарищ, когда мы устраиваемся на сиденьях поезда. Дома и деревья сливаются в одну сплошную линию, и Штутгарт остается позади. Перед глазами все слегка расплывается. Я понимаю, что заболел.
Мужчина в ноябре кутается в пальто и погрузил меланхолию глаз в старую тонкую шапочку, больше похожую на обрезанный чулок. Его так и зовут «Мужчина в ноябре». Это осунувшийся далеко не молодой бедняк, болезненно худой, в бесформенной одежде не по размеру. Он бронзовый, натертый до блеска. Местная достопримечательность. Сегодня мы похожи на него, разве что одеты поприличнее. Непогода разбушевалась не на шутку и заставляет прятать руки в карманы.
— Даже не знаю, чем тебе помочь, — произносит Гаусс. — Разве что сводить в наши термальные купальни. Тут же восемьсот лет назад добывали соль, а теперь подземные воды затопили все древние шахты. Можно зайти в аптеку, там продают соленые леденцы. Пара штук и можешь забыть о своем больном горле.
— А меня от них не вывернет наизнанку?
— Нет, что ты. Они вполне себе даже вкусные. Ну а уж коль пришли к нашей местной гордости, то давай зайдем, а после вызовем такси. А то холодно.
Ступени в древний собор Архангела Михаила покрыты зеленой плесенью, постоянная влага разукрасила черный гранит такими причудливыми узорами, что во всем этом усматривалась какая-то природная геометрия. Архангел Михаил — тонкий юноша в римской тунике с копьем — парил над входной группой. Внутри был оссуарий.
Прямо под нами через стеклянный пол были видны тысячи черепов и костей. Аккуратно рассортированных и сложенных в большие кучи. Когда-то город, как и половину Европы, выкосила чума, и теперь нас отделяла от древней страшной инфекции тонкая, но прочная стенка. Угрюмые тучи, казалось, проникли с улицы вместе с нами в помещение церкви и плавали под сводами собора. Мне до головокружения захотелось выйти на свежий воздух. И мы решаем ехать, иначе к вечеру я расклеюсь окончательно. На соборной площади мы семь минут ждем такси, бросаем водителю: «Шенкензее», и он молча кивает.
В фойе водного центра мы бродим по магазину, выбирая плавки и тапочки. Затем, приложив магнитный браслет к турникету, я погружаюсь в соленую теплую воду и не спеша плаваю кругами, физически ощущая, как вода вытягивает из меня недомогание. Гаусс зовет меня во вторую половину. Там спа-центр: паровые, сухие и ароматические бани. Он обещает там окончательно поставить меня на ноги, а заодно в самом конце угостить травяным отваром. «Только на входе оставляем плавки и берем простыни». Я согласно киваю.
В полумраке сауны голые тела. Вот дама лет шестидесяти устроилась напротив. Расставив согнутые ноги, она тяжело дышит паром и в двух метрах от меня потно пульсирует ее разверзнутая натура. Пещерное обрамление из редкого кустарника заставляет меня закрыть глаза и повернуться в другую сторону. Но приходится потесниться, уступив место пожилой фрау. Я вижу, она готовилась к походу в спа: в свои семьдесят с хвостиком она, пожалуй, даже красива и ухожена. Гаусс сидит на самой верхней полке и смеется надо мной:
— Я вам, братец, обещал. Ешьте досыта и не серчайте.
— Спасибо, голубчик, удружили так удружили.
