Потом проходили годы, и на отца обрушивался какой-нибудь оглушительный удар судьбы. Друг появлялся, радуясь предлогу снова подпасть под папино обаяние. Возвращение в роли доброго самаритянина помогало ему сохранить гордость, и, как правило, он действительно помогал с удовольствием и бескорыстно. Папа всегда оказывал ему искренне радушный прием. Друг интересовал его не в качестве доброго спасителя, поскольку папа никогда не замечал, что его выручали. Но ему не терпелось узнать, о чем этот человек в последнее время размышлял; все его друзья обладали сильным интеллектом, иначе отец изначально не принял бы никого из них в свой близкий круг, и, хотя к моменту разрыва папа знал все о мыслях и суждениях своего единомышленника, можно было рассчитывать, что за прошедшее время накопился свежий материал. Далее следовали длинные увлекательные разговоры, заканчивавшиеся лишь под утро, когда друг покидал наш дом вне себя от восторга и с желанием избавить отца от тревог и дать ему возможность работать спокойно. Папа тут же тратил деньги на какую-нибудь спекуляцию, которая, по его словам, поможет навсегда покончить с зависимостью от друзей, тяготившей его, сколь бы любезны те ни были. Потом цикл начинался заново.
Но сейчас мы встревожились не на шутку. На этот раз папа обратился не против друга, который давал или одалживал ему деньги, а против друга, который на протяжении многих лет помогал ему их терять, что, учитывая характер отца, казалось совершенно противоестественным. Ему наконец надоел мистер Лэнгем. Этот человек частенько гостил в нашем доме еще с тех пор, как мы переехали в Лондон, и он казался нам одним из самых больших зануд, которых мы встречали в своей жизни; он был слишком нудным даже для мужчины, притом что мы считали скучными всех представителей мужского пола. Он был высоким и худым, и в детстве мы по своей наивности терялись в догадках, почему давным-давно, еще в Шотландии, мама назвала его «мелким, мелким человечишкой». Передвигался он так, словно скользил, и в своем деловом костюме с сюртуком и цилиндром всегда напоминал нам угря, а его аккуратно свернутый зонт казался нам слишком претенциозным; и даже когда он надевал спортивную одежду в клетку, которая свидетельствовала о его неравнодушии к радостям жизни, то все равно выглядел таким же занудой. У него было бледное, непримечательное овальное лицо, вечно омраченное, во-первых, предчувствием политического краха из-за прихода социализма, а во-вторых, скорбной дружественной озабоченностью из-за судьбы моего отца. Ничто из того, о чем он говорил, не вызывало у нас никакого интереса; впрочем, сейчас я готова признать, что в том не было его вины. Он с отличием окончил Кембридж, получил степень бакалавра и между провальными попытками сделать себе состояние в Сити занимался какими-то исследованиями непреходящей важности в области математической статистики. Но нам он казался старым и скучным семейным компаньоном, и нам не понравилось, что папа его оттолкнул.
