– Миссис Обри, да и мисс Роуз, я надеюсь, вы простите меня, если я скажу вам, что это самые ужасные вещи.
– Расскажите же, что он написал.
– Ну, вряд ли эти подробности развеселят дам.
– Дамы намного меньше привыкли к веселью, чем полагают господа, – ответила мама. – Пожалуйста, расскажите нам, что было в памфлете.
– Ну, начинается памфлет хорошо. Так говорится, что государству опасно давать больше полномочий, чем необходимо, чтобы поддерживать общественные институции вроде армии, флота, полиции и почтовой системы, которые невозможно регулировать усилиями отдельных граждан. Пока все отлично. С этим я и мои друзья согласны. Социализм – это ужасно, – сказал он, неожиданно вскинув голову и глядя на маму, словно большой пес, которому показалось, что он услышал грабителей. – А далее мистер Обри углубляется в теорию. Я в этом не силен. Но дядя говорит, что тут все правильно. Ваш муж пишет, что наказать государство гораздо сложнее, чем отдельных граждан, и что нет никаких оснований предполагать, будто государство, если дать ему столько же свободы, сколько гражданам, с меньшей вероятностью станет совершать преступные поступки. Единственный способ контролировать государство – это оставить в руках граждан столько власти, чтобы государству было невыгодно игнорировать их желания. Если пренебречь этой предосторожностью, то случится беда. Ну, до сих пор все неплохо.
– Да, кажется, я могла бы понять это, если бы захотела, – сказала мама.
– Но потом, право, миссис Обри, потом ваш муж совершенно сходит с рельсов. Он пишет, что если мы дадим государству слишком много власти, то вернемся к варварству. В настоящее время государство подвергает людей вроде Чарльза Писа полицейскому преследованию, потому что опыт веков научил обывателей, что грабить и убивать плохо. Но когда государство станет достаточно сильным, чтобы пренебрегать рядовыми обывателями, государственная служба, или, если угодно, бюрократический аппарат, привлечет к себе самых дерзких преступников, поскольку, став чиновниками, они смогут грабить и убивать, не боясь очутиться в Уормвуд-Скабсе или Дартмуре[105]. Вскоре вся полиция будет состоять из одних чарльзов писов, которые вместо того, чтобы работать, станут отлавливать и бросать в тюрьму тех, кто продолжит осуждать грабежи и убийства. Миссис Обри, если мы что-то и знаем наверняка, так это то, что мир становится все лучше и лучше. Существует такое понятие, как закон прогресса. Ваш муж черным по белому пишет, что мы движемся не вперед, а назад. Он пишет, что цивилизация рухнет. Вместо того чтобы распространяться, она отступит. Он пишет, что обыкновенные преступники захватят одну страну за другой.
– Что ж, не исключено, что так все и произойдет, – заметила мама.
– О, миссис Обри, неужели вы с ним согласны! Он имеет в виду не Соединенные Штаты, Южную Америку или Австралию, что было бы еще куда ни шло, ведь там полно всякого сброда. Он пишет, что это может случиться в Европе. А еще дальше он пишет самые невероятные вещи о войнах, которые у нас начнутся после того, как к власти придут преступники. Он пишет, что это непременно произойдет, потому что, когда эти преступники полностью искоренят сопротивление у себя в странах, им понадобится другой предлог для убийств, и они найдут его в войне; и, кроме того, ими будет двигать экономическая необходимость, потому что после того, как они украдут в своих странах все, что скопили честные люди, и других накоплений уже не будет, так как честные люди не захотят и дальше зарабатывать для преступного правительства, им придется воевать, чтобы завладеть запасами других стран. Право, миссис Обри, слышали ли вы когда-нибудь нечто настолько невероятное? Он рассуждает так, словно эти преступники захватят весь государственный аппарат – парламент, гражданские службы, банки, фабрики, все и вся. Это же абсурд.
– Что ж, мир – абсурдное место, – сказала мама. – История настолько обескураживает, что с нашей стороны очень смело преподавать ее в школах.
– Но то, что пишет ваш муж, никак не может произойти. Просто не может. Вы знаете, что, по его словам, Австро-Венгрия распадется на части? Что-то насчет националистических идей девятнадцатого века. Что ж, Австро-Венгрия цела и невредима. И он пишет самые невероятные вещи о будущих войнах. Он всерьез рассматривает эти их аэростаты и другие прожекты. Он пишет, что они способны стереть с лица земли целые города. О, он делает кошмарнейшие прогнозы, они не могут сбыться, боже упаси им претвориться в жизнь.
– Не знаю, почему все это кажется вам таким странным, – сказала мама. – Падение Константинополя наверняка тоже казалось весьма огорчительным.
– Да, но это было давно, – возразил мистер Пеннингтон.
– Какая разница? – спросила мама. – Почему вас больше удручает то, что великое множество людей умрут насильственной смертью в будущем, чем то, что великое множество людей умерло насильственной смертью в прошлом? Ведь их страдания одинаковы.
