Она тряслась от добродушного смеха, и я не могла разобраться, насколько она страдает от случившегося и страдает ли вообще. Но бедствие это было настолько серьезным, что в тот самый момент мама спрашивала папу, нельзя ли Констанции и Розамунде пожить у нас, пока Розамунда последний год доучится в нашей школе, прежде чем станет медсестрой в детской больнице; это не подразумевало никаких расходов, потому что у Констанции был свой маленький доход и они с Розамундой могли и дальше шить для магазина на Бонд-стрит, но значило, что дом будет переполнен, а папа и без того заметно уставал, когда мы все одновременно находились с ним в одной комнате. Но он все равно без колебаний разрешил им остаться, а вечером поужинал вместе с нами, хотя с некоторых пор мы по вечерам относили ему поднос в кабинет, и, оглядев стол, сказал маме:
– Так мне нравится больше.
– Что тебе нравится больше, мой дорогой? – спросила мама.
– Когда за столом много людей, – ответил он. – В детстве у нас дома всегда было людно.
Он произнес это с такой легкостью, так невзначай, словно мысль эта только-только мелькнула у него в голове, что Констанция и Розамунда не могли ему не поверить. Он по-прежнему мог быть добрым. Он по-прежнему мог быть очень добрым. Он всегда сопровождал тетю Лили, когда она навещала Куинни в Эйлсберийской тюрьме, хотя, казалось бы, уже не должен был делать этого. Она теперь жила очень счастливо в Харплфорде и работала в трактире «Пес и утка», стоявшем возле каменной церкви на излучине Темзы повыше Рединга; и муж ее подруги, оставивший дела букмекер Лен, годился для того, чтобы сопровождать ее в Эйлсбери, лучше большинства других мужчин. Он обладал богатым воображением, но экономил силы и отказывался волноваться из-за убийства мистера Филлипса. По его мнению, тогда в доме было полно народу, и, насколько он понимал, убийцей мог оказаться кто угодно, так что судить да рядить тут нечего. Он мог бы, не дрогнув своими бульдожьими брылями, отвозить тетю Лили в Эйлсбери и привозить ее обратно и делал бы это с радостью не потому, что сочувствовал ее страстной любви к сестре, а потому, что питал к ней нежность и жалость, так как она была одной из самых уродливых женщин, которых он видел в своей жизни. Но тетю Лили преследовал страх, что тюрьма в Эйлсбери, да и любая другая тюрьма, – это что-то вроде каменной версии насекомоядной орхидеи. Ей казалось, что стоит войти туда в качестве посетительницы, как стены сомкнутся и она станет заключенной, и она боялась так рисковать без сопровождения волшебника, или, другими словами, настоящего джентльмена. Кроме того, подобный сопровождающий давал понять тюремным чиновникам, что Куинни попала в этот переплет исключительно из-за какой-то невероятной трагической случайности.
Так что в такие дни Кейт особенно тщательно чистила щеткой папину одежду и фетровую шляпу и полировала его ботинки, и он одевался опрятно, словно собирался в Палату общин, и отправлялся в путь с тетей Лили, которая, в свою очередь, не позорила его и наряжалась скромно. Это не означало, что ей удалось усмирить свой попугаичий вкус, но мамино доброжелательное коварство вновь сослужило хорошую службу, как и во время судебного процесса, когда она обмолвилась, что будет жаль, если прекрасная одежда тети Лили вызовет у женщин, которым подобные наряды не по карману, завистливую ярость против нее и бедняжки Куинни. Теперь мама приписывала такую же зависть надзирательницам, не виня их, а лишь отмечая, что любой истинной женщине, должно быть, мучительно носить форму. Именно поэтому тетя Лили согласилась облачаться во время визитов в одежду, которая казалась ей едва ли не рубищем и пеплом. «Не правда ли, я странно выгляжу в этом простеньком платье?» – спрашивала она, а мама отвечала: «Не забывайте о тех бедных женщинах». Так ей удалось снять этот груз с папиных плеч, однако оставались и другие.
– Папа, как это было? – спросила я однажды вечером, когда он привез тетю Лили к нам домой и передал ее маме. Он забрел в гостиную как раз, когда я убирала чайный поднос, и попросил чашку чаю, сказав, что, хоть он и не горячий, зато наверняка очень крепкий, точно как он любит и как пьют в Ирландии.
– Ехать туда всегда тяжело, – ответил он. – Если в «Домашней болтовне»[106] напечатали какой-нибудь по-настоящему увлекательный роман с продолжением, то еще ничего, она читает молча. Если же нет, она берется за свое и веселит меня старыми затертыми шутками, которые ассоциируются у нее с остроумием. Когда поезд въезжает в туннель, она спрашивает: «А где оказался Моисей, когда погасла свеча?» – и повторяет этот вопрос, пока он до меня не дойдет. Но еще хуже, когда ей кажется, что невозможно требовать от меня опуститься до ее интеллектуального уровня, и поднимается до моего. В таких случаях эта добрая душа наклоняется ко мне и спрашивает что-нибудь вроде: «А что в последнее время поделывает мистер Лабушер[107]?» – и всерьез ждет ответа.
