Безусловно, требовалось уладить еще немало практических вопросов. Мы, дети, довольно рано столкнулись с необходимостью избавиться от маминого котикового манто. Эта проблема встала перед нами однажды вечером, когда мы все помогали Кейт на кухне подготовить сухофрукты для рождественских пудингов. Обычно мы ставили их примерно двадцать первого марта, но в том году у нас не было лишних денег на покупку фруктов и бренди; так что, когда мистер Морпурго одолжил маме денег под залог картин, она едва ли не в первую очередь пошла и купила крупный и мелкий изюм и засахаренную цедру, и мы как раз подготавливали их, когда вошла мама и зачитала письмо от мистера Морпурго, в котором он писал, что на следующей неделе заедет и отвезет ее на Бонд-стрит побеседовать с мистером Вертхаймером насчет портретов – специалисты к тому времени как раз успеют их почистить. Мы с радостным волнением ждали того, как мама бесстрашно вступит в надменный и пресыщенный мир, в котором люди с иностранными фамилиями владеют картинными галереями, расположенными на тех же улицах, что и магазины с прекрасными платьями, сшитыми Констанцией и Розамундой. Но когда мама вышла из кухни, Кейт сказала:
– Мы не можем допустить, чтобы ваша мама поехала в город с бедным мистером Морпурго в своем старом котиковом манто. – В нашем доме все с искренней жалостью называли его «бедным мистером Морпурго», хотя он был миллионером и его два дядюшки тоже были миллионерами и, насколько мы знали, в личной жизни он не сталкивался ни с какими драмами. – Вы все должны постараться убедить ее выбросить эту ветошь на помойку.
Мы приложили к этому огромные усилия. Вечером за ужином Корделия спросила:
– Мама, что ты наденешь на встречу с мистером Вертхаймером?
– Черное платье и мое котиковое манто, – уверенно ответила она.
– Мама, – сказал Ричард Куин, – это уже не котиковое манто, а просто шкура мертвого котика. Это две большие разницы.
– Глупости, – раздраженно возразила мама. – Конечно, котик умер. Иначе я бы не носила его мех.
– Нет, мама, – сказал Ричард Куин, – смертей было две. Сначала умер котик, его шкура сходила на похороны, поприсутствовала при оглашении завещания и, конечно, стала единственной наследницей, а потом продала дом и решила поселиться с тобой. Но и ее час пробил, теперь она тоже мертва.
– Нет, нет, – не сдавалась мама, – дети, не выдумывайте, любой скорняк скажет вам, что котиковый мех не изнашивается, и это моя самая нарядная вещь, и где мне взять новую шубу? Я еще не знаю, сколько мы выручим за картины, вас так много, и всех надо вывести в люди, и что вы ко мне привязались, оставьте меня в покое. – Она прикрыла глаза ладонью, и сейчас мне кажется, что ей не хотелось признавать, что меха облезли, так как визит мистера Морпурго напомнил ей, что она женщина, и ей было невыносимо думать, что бедность заставила ее годами выглядеть как пугало, но теперь ей предстояло вновь обрести все то, чего она была лишена все эти годы.
– Мы с Розамундой могли бы взглянуть на твое манто и подумать, нельзя ли его как-нибудь обновить, – предложила Констанция.
Мама вздохнула.
– Как бы мне хотелось, чтобы мы все умели шить, как вы! Это было бы очень мило с вашей стороны, Констанция.
Так что мы, кроткие как ягнята, заговорили о другом, но наша внутренняя решимость оставалась непоколебимой. Мы начинали понимать, что в некоторых вопросах мама всегда будет младше нас – возможно, потому, что ее детство было не настолько трудным, – и что ради ее же блага нам придется иногда проявлять изворотливость в хорошем смысле этого слова, чтобы позволить ей не во всем быть такой взрослой, как положено.
После ужина мы собрались на кухне, чтобы все обсудить. Констанция же осталась с мамой наверху по одной из тех счастливых случайностей, что часто идеально вписывались в наши планы, хотя ни в ее ровном голосе, ни в невозмутимом лице не угадывалось ни намека на попустительство. Разговор за ужином позволил Розамунде сходить в мамину комнату и принести котиковое манто, которое мы разложили на стуле под светом лампы.
– Прежде всего, – произнесла Корделия, – где ей взять новую шубу? Вряд ли она одолжила у мистера Морпурго большую сумму.
– Ну, всегда есть наши копилки, – сказала Мэри.
– В них почти пусто, – фыркнула Корделия.
– Розамунда, что ты делаешь? – спросила я.
– Ну как же, это раскаленная вязальная спица, а раскаленными вязальными спицами рисуют на коже ажурные узоры, – ответила Розамунда. – Ваша мама знает, что нельзя носить одежду, которую проела моль.
Запах гари становился все сильнее.
– Не знаю, можно ли нам так делать, – произнесла Корделия.
– Ваша мама очень устала, – сказала Розамунда, – давайте поможем ей хотя бы с этим.
– И хотя бедный мистер Морпурго очень добр, но богатые джентльмены не любят, когда на них таращатся, – добавила Кейт, – вам нужно считаться с чувствами других людей.
– У меня бы не хватило духа, – с сомнением проговорила Мэри.
– Розамунда похожа на героев из древнеримской истории, – сказал Ричард Куин, – а они заслуживают всяческого восхищения.
