Поначалу природа бедствия, свалившегося на наше семейство, озадачивала нас. Мы прочитали большинство пьес Шекспира и множество романов, но ничто в них не поколебало нашей уверенности в том, что, раз папа и мама не связаны кровным родством, они не могут питать друг к другу сколько-нибудь сильный интерес. Помню, в то время я считала само собой разумеющимся, что, если бы папа испытывал гораздо более глубокие чувства к маме, чем к своему умершему брату Ричарду Куину, это было бы противоестественно. Если бы меня спросили, я бы сказала, что даже окончательный разрыв с кузиной Констанцией мог бы огорчить маму больше, чем расставание с папой. Но шли недели, и мы убедились в обратном. Иногда казалось, будто ничего не происходит, а потом мэр наносил маме очередной визит, и мы, лежа ночью в постелях, слышали, как голоса родителей тихо скрежещут друг об друга в нескончаемом споре. Иногда один разражался бурной порывистой речью, другой шикал на него, и на время они переходили на шепот. В моменты громких ссор нам с Мэри приходилось притворяться спящими, потому что Корделия не упускала возможности побыть старшей сестрой, обвиняла нас в подслушивании и грозилась позвать маму, если мы сейчас же не ляжем и не закроем глаза. Но моя кровать стояла рядом с кроватью Мэри, и, когда за стеной вспыхивали и обрывались вспышки гнева, мы тянулись друг к другу через проход и держались за руки в темноте. Было трогательно слышать заботливые попытки родителей скрыть от нас свой разлад, о котором мы прекрасно знали. Наконец раздавался ленивый, презрительный смех отца, и дверь в комнате внизу резко хлопала – так ее обычно закрывал папа. Мы знали, что мама наверняка продолжает стоять, положив руку на каминную полку, и глядит на огонь, как часто поступала в минуты беспокойства. Казалось, вид пламени придавал ей новых сил. Вскоре мы засыпали.
Но все наладилось, когда наступил декабрь, и снедавшая ее тревога улеглась. Мы всегда чудесно проводили Рождество, гораздо лучше, чем казалось возможным в наших обстоятельствах. Среди многих папиных талантов одним из самых необычных было умение мастерить игрушки. Еще в детстве, когда он жил в ирландском поместье своего отца, старый плотник обучил его азам ремесла, и папа пронес эти знания через всю свою жизнь. Хотя его речи и сочинения бывали остроумными, переворачивающими все с ног на голову, но фантазии ему явно не хватало. Зато как же изобретательны были его пальцы! После первой недели декабря нам не разрешали заходить в его кабинет или спальню, чтобы не испортить сюрприз, а мы и не хотели нарушать этот запрет; смотреть на недоделанные игрушки было бы так же глупо, как слушать половину сонаты или песни. Он уже смастерил для каждой из нас, девочек, по прекрасному кукольному домику: дворец в тюдоровском стиле для Корделии, особняк королевы Анны для Мэри, викторианское готическое аббатство для меня. Сейчас он заполнял их не только мебелью, но и обитателями – маленькими деревянными фигурками, чьи имена и истории жизни мы узнавали от него постепенно, по кусочкам на протяжении многих лет после первого упоминания. Он указывал пальцем на арочный проем и говорил Корделии: «Здесь юный сэр Томас Чемперноун ускользнул от стражников и отправился в западные графства»; Мэри он говорил: «Тут была спальня Лидии Монумент»; а мне – «В этом зале Тарквиний Катерфельто исполнил несколько своих самых удивительных фокусов, которые кое-кто называл настоящей магией»; конечно, как мы впоследствии выяснили, он не выдумывал истории, а использовал установленные факты. Даже сегодня, если я встану посреди руин дома на пепелище, когда-то бывшем нашей гостиной, и посмотрю вниз, на место у очага, где стояли на подносах кукольные домики, то, возможно, узнаю что-то новое о сэре Томасе Чемперноуне, Лидии Монумент и Тарквинии Катерфельто.
Мама тоже помогала создавать этот мир и сотворила чудо, сделав нас его частью. У нее сохранилось много платьев, которые она носила в юности, а в ящиках тети Клары обнаружилось еще несколько прекрасных нарядов. Каждый год мама открывала свой «сундук с тряпьем» и находила ткани для праздничных костюмов, связанных с папиными игрушками, и мы надевали их в Рождество, канун Нового года и сочельник. Шитье давалось ей с трудом, нервная сила ее пальцев превращала работу с иголкой в пытку, но мама садилась за швейную машинку и, дико щелкая ножницами и бешено вращая колесо, создавала романтические наряды, которые отвечали ее чувству прекрасного, делали нас счастливыми и сближали ее с папой. Если подумать, в тот период их жизни одно только рождественское шитье и позволяло ей прикоснуться к его творческой натуре, которую он подавлял и благодаря которой, видимо, когда-то влюбился в маму, несмотря на ее гениальность и принципиальность, доставлявшие неудобства.
