– Вы должны меня извинить, – сказала она. – Дети подтвердят, насколько я глуха. – Она принялась выдумывать какие-то нелепые случаи, когда ошибалась из-за глухоты, после чего рассказала, как мы трое счастливы в школе и как им с папой нравится в Лавгроуве, но потом умолкла, потому что мисс Бивор не слушала ее, а продолжала смотреть на Корделию. Когда мы уже почти доели, она рассеянно положила себе на тарелку ромовую бабу и вынуждена была съесть ее в одиночку. Между тем молчание делалось все более гнетущим и становилось все очевиднее, что Корделия и мисс Бивор подают друг другу сигналы. Наконец вошла Кейт, чтобы убрать чай, и Корделия под каким-то предлогом вышла вместе с ней.
Мисс Бивор прочистила горло и сказала:
– На уроке французского я впервые встретила Корделию. Жаль, что бедная мисс Рейн заболела, но это знакомство случилось именно благодаря ее аппендициту. Разумеется, я сразу же увидела, что в вашей девочке есть нечто особенное.
– Вы так думаете? – с надеждой спросила мама.
– Я была настолько уверена, что она одаренный ребенок, что попросила ее задержаться на одиннадцатичасовой перемене, – продолжала мисс Бивор, и ее взор затуманился.
– Значит, она талантлива? – заинтересовалась мама.
– О, разумеется! – воскликнула мисс Бивор, хлопнув в ладони одновременно с негодованием и улыбкой. – Вообразите мою радость, когда я обнаружила, что она обладает особым талантом к моему предмету!
– И что же вы преподаете? – настойчиво спросила мама.
– Ну как же, я преподаю скрипку, – ответила мисс Бивор с гордой скромностью.
Мама потеряла дар речи, и через минуту мисс Бивор продолжила:
– У вашей девочки незаурядный музыкальный дар.
– Но у Корделии вовсе нет таланта к музыке, – возразила мама. – Она не видит разницы между Бетховеном и Чайковским.
– Вы заблуждаетесь, – сказала мисс Бивор. – Воистину поразительно, как много классических произведений знает наша маленькая Корделия.
– Я не утверждала, – желчно поправила ее мама, – что бедняжка Корделия не отличает Бетховена от Чайковского, я сказала, что она не видит разницы между ними. – Она устало махнула рукой. – Мэри, Роуз, оставьте нас.
Примерно через полчаса мисс Бивор покинула наш дом. Мама вошла в столовую, где мы с Мэри делали уроки, и строго спросила:
– Кто-нибудь из вас знал, что происходит?
– Конечно, нет, – возмутились мы. – Мама, мы бы тебе рассказали.
– Подумать только, каждое утро Корделия уходила в школу и играла на скрипке с той женщиной, а я и не подозревала об этом, – сказала бедная мама, закрыв лицо руками. – О, повсюду одни обманы.
Вошел папа и, заметив нас, с видом крайней озабоченности спрятал что-то за спиной.
– Краска эту штуку не берет, – грустно сообщил он маме.
– Кейт так и думала, – ответила мама, расцветая от его присутствия. – Найдем что-нибудь еще. – Прежде чем выйти из комнаты, она повернулась к нам и серьезно сказала: – Мне пришлось говорить с мисс Бивор очень прямо, я запретила ей забивать бедняжке Корделии голову всей этой ерундой. Так что, если ваша бедная сестра покажется вам несчастной, будьте к ней как можно добрее.
Но Корделия вовсе не казалась несчастной. Никто в нашем доме не казался несчастным, ведь близилось Рождество, а с ним – непременная радость. Вновь обретенное согласие с папой придавало маме сил мужественно справляться с горем, которое в противном случае могло бы разрастись и омрачить нам праздник. В один из дней она сказала мне:
– Роуз, ты еще мала, но очень разумна. Я показывала тебе письмо от кузины Констанции. Как думаешь, будет уместно, если я пошлю ей и ее дочери подарки?
Я ответила, что, по-моему, подарки еще никому не вредили. Поэтому она разрезала платье из светлой, легко стирающейся ткани, в котором семнадцать лет назад выступала на летнем концерте в Берлине, и сшила из него фартук, подходящий для работы по дому; муж Констанции не баловал ее деньгами, и ей приходилось много трудиться по хозяйству. Для Розамунды мама попросила папу вырезать из дерева ангела по фотографии скульптурной композиции из какой-то нюрнбергской церкви. Он сказал, что это очень сложно и у него получится разве что грубое подобие, но в итоге смастерил фигурку, как бы склонившуюся, чтобы кого-то защитить. Мама так часто упоминала Берлин и Нюрнберг в связи с подарками, что я спросила ее, долго ли Констанция и Розамунда жили в Германии, но она ответила, что, насколько ей известно, они никогда там не бывали. Просто такие подарки показались маме подходящими – они будили в ней воспоминания об этих городах. Вот и всё.
