– Ты точно уверена, что она не играет ни на каком инструменте? – спросила она.
– Точно, она сама так сказала, – ответила я.
– Возможно, она имела в виду, что не играет на фортепиано? – допытывалась Мэри. – Нет? Ну, наверное, это не так уж страшно. Но кажется, она такая же совершенно неинтересная, как и девочки в школе. Думаю, потом выяснится, что она все-таки играет на каком-нибудь инструменте.
Ричард Куин слушал все, что я рассказывала, имя Розамунда сразу понравилось ему и стало нравиться еще больше, когда мама объяснила, что оно значит «роза мира». Кейт тоже слушала с интересом, она сказала, что очень рада этому знакомству, потому что нельзя всю жизнь дружить только друг с другом.
Потом, в новогоднее утро, когда мы носились по саду, прикасаясь к деревьям и кустам, чтобы почувствовать в них новую жизнь, мама распахнула французское окно и крикнула:
– Смотрите, кто приехал!
Мы выбежали из каштановой рощи в конце сада и увидели Розамунду и ее маму, стоявших на верхней ступеньке чугунной лестницы. Констанция выглядела странно, и не только потому, что ее одежда была еще более старой, чем мамина. Сейчас она не казалась статной и стройной, а кроме того, она надела одну из этих нелепых шляп, которые приходилось в ту пору носить женщинам, и всем своим видом напоминала какую-нибудь миссис Ной. Розамунда была такой же красивой, какой я ее помнила, – золотистой, словно облако, подсвеченное летним солнцем. Она увидела меня и улыбнулась, но не окликнула по имени. При виде нее я от избытка чувств потеряла дар речи и не могла пошевелиться. Не успела я к ней подойти, как Ричард Куин, гулявший среди кустов сирени ближе к дому, побежал через лужайку, крича:
– Розамунда! Розамунда!
Она спустилась на дорожку, и Ричард Куин бросился перед ней на колени и, глядя снизу вверх, со счастливым смехом обвил руками ее ноги. Розамунда медленно и радостно наклонилась и расцеловала его много-много раз.
Гостьи провели с нами весь день, и он пролетел, словно час. Мы едва успели показать Розамунде наши кукольные домики, да и то мельком. Она понравилась даже Корделии, которая, как старшая, покровительственно заметила: «Как же она хорошо себя ведет». Это была неуместная похвала, потому что Розамунда не вела себя практически никак по сравнению с любым из людей, кого я когда-либо знала. Она просто присутствовала. Мэри она тоже пришлась по душе.
– Послушай, Роуз, наверное, что-то напутала? Ты ведь на чем-то играешь? – тут же спросила она.
– Нет, – улыбнулась Розамунда. – Я ничего не умею.
– Ну, ты точно смогла бы. Ты точно смогла бы играть на чем угодно, – сказала Мэри.
Мы отвели Розамунду вниз, на кухню, и познакомили с Кейт, которая почти сразу спросила, когда у нее день рождения, и записала его рядом с нашими в Библии на буфете, и это стало важным подтверждением нашей дружбы. А папа, забежав домой на обед, посмотрел на Розамунду с изумлением, но лишь вечером, после его возвращения из редакции, мы поняли, насколько он в действительности был впечатлен. Когда мы с мамой принесли ему в кабинет вечернюю газету, он сказал:
– Поразительная девочка. Она наверняка удачно выйдет замуж.
– Дорогой мой, но почему ты так считаешь? – удивилась мама. – Я волнуюсь, смогут ли наши дочери вообще когда-нибудь выйти замуж, – добавила она с тихим отчаянием.
– Почему бы и нет? Да, они не такие красавицы, как эта девочка, однако и дурнушками их не назовешь.
– Но мы не знакомы ни с одной семьей, с которой могли бы породниться. Мы не принадлежим ни к какому кругу.
Никогда еще я не видела папу настолько ошеломленным.
– Ну, когда мы здесь обживемся, то заведем больше друзей, – неуверенно сказал он, а потом заставил себя грустно признаться: – Хотя понимаю, что в Лавгроуве не так много людей, которые могли бы составить достойную партию нашим дочерям. Но должно же быть какое-то решение. Мне нужно подумать.
– Все равно мы не хотим замуж, – сказала я. – Ничего смешного! Мы часто это обсуждаем.
