Добравшись до конца тополиной аллеи, мы всегда начинали хохотать до колик в животе. За деревьями стоял кошмарный домик из красного кирпича – не просто красный, как другие здания, а синевато-пунцовый, – окруженный садом, пестревшим багряной геранью, синими лобелиями и желтыми кальцеоляриями. На горохово-зеленой калитке перед ним висело объявление: «Требуется машинистка для печатания писем в обмен на уроки плавания». После того как мы прочитали это впервые, мама от смеха не смогла выговорить ни слова, когда попыталась запретить нам так громко хохотать, – и тогда ей пришлось шлепнуть нас, словно она была обычной матерью. С тех пор мы всегда начинали смеяться, как только сходили с поезда, и продолжали, пока шли по дорожке, гадая, на месте ли объявление, а когда проходили мимо дома, то из вежливости сдерживались, и это было так же мучительно, как если бы хотелось чихнуть. Объявление и в самом деле казалось странным. В радиусе нескольких миль плавать было совершенно негде, ни в помещении, ни под открытым небом; оно висело на калитке круглый год; вряд ли его могла бы заметить машинистка, поскольку этой дорогой не ходил никто, кроме медсестер из больницы и работников с канализационной фермы; но его автор отказывался признавать поражение – объявление оставалось на месте из года в год, его заменяли по мере того, как старое выцветало от непогоды.
Миновав то место и отсмеявшись, мы оказывались на уединенной станции и садились в один из трех дневных поездов, которые ходили по линии, построенной еще в семидесятые из-за каких-то опасений за будущее лондонской промышленности. Ныне станция закрылась и заросла травой, но уже тогда нередко, кроме нас, в поезде, состоявшем из единственного пассажирского вагона и нескольких товарных, не было никого. Он вез нас мимо лагеря воюющих надгробий, чьи громоздящиеся заставы мы видели на холме за тополями. Потом мы проезжали по улицам, состоявшим из убогих домишек, на задних дворах которых уныло сохло белье. Они сменялись особняками, и мы сходили на самой укромной станции близ заброшенной фабрики в запущенном саду. Мы покидали сад через калитку и оказывались на улице с большими домами, не имевшими ничего общего с фабрикой; в них, без сомнения, жили люди, которые ни за что бы не захотели отправиться в странное место, где находились инфекционная больница, работный дом и канализационная ферма.
Эта улица была пустынна и покрыта толстым слоем пыли, не тронутой ветрами, и мы ненавидели ее и однажды разозлились на Корделию, когда та сказала, что хотела бы там жить. Мы с Мэри встали по обе стороны от нее и с негодованием спросили почему, и она ответила, что на той улице наверняка нет ни одного дома, где кожаная обивка стульев стерта до дыр, а лестницы приходится оставлять голыми, так как ковровые дорожки настолько стоптались, что ходить по ним стало опасно. Мы были так изумлены, что она обращает внимание на такие вещи, ведь с ними все равно ничего не поделаешь, и настолько озадачены ее нелогичностью, что даже забыли рассердиться.
Очень скоро мы попадали в Кью Грин и смотрели на церковь, похожую на удобную кровать с балдахином, и мама говорила, что священник наверняка сдался и разрешил прихожанам приносить с собой подушки и лоскутные одеяла. Оттуда было рукой подать до садов, но маме нравилось идти медленно и рассматривать дома восемнадцатого века. Она любила красный цвет кирпича, мягкий, словно цвет ягод боярышника; томные лепестки и листья глицинии, которые, казалось, могли упасть в любой момент, если бы не кривые, толстые, похожие на королевских змей стволы; сверкающие оконные стекла – результат трудов идеально вышколенных горничных. Мы первыми добегали до ворот и били ногами в землю, словно пони, пока мама не догоняла нас, и мы ни разу не остались разочарованы. Мы всегда чудесно проводили время в садах, хотя, разумеется, лучше всего было в самый первый приезд Розамунды. Когда мы сказали, что отвезем ее туда, она отреагировала очень вежливо, но мы видели, что она не представляет себе, что ее ждет, и воображает, будто это самый обыкновенный общественный сад. Но когда она очутилась там и увидела дворец на маленьком холме, пагоду и лилию с огромными плоскими листьями в пруду оранжереи, то потеряла дар речи от восторга. Заикание было ни при чем, просто она не находила слов. Ричард всюду водил ее и показывал разные места, как взрослые водят малышей. В тот же день нам пришло в голову, что растения можно придумывать так же, как и животных, и после этого у озера в конце широкой травянистой дорожки, рядом с азалиями и магнолиями, появилось огненное дерево, а неподалеку от сада камней – высокие, выше человеческого роста, золотистые лилии, которые я помнила настолько хорошо, когда повзрослела, что не могла поверить ботаникам, уверявшим меня, что такой вид неизвестен науке.
