Мы с родителями остановились на краю тротуара и стали ждать, пока дорожное движение позволит нам перейти улицу. Вереница высоких ярко освещенных трамваев алого цвета продребезжала мимо, издавая приятный ритмичный стук на остряках. В повозке, запряженной двумя пепельно-серыми ослами, проехал уличный зеленщик с семьей. Он и его сыновья были одеты в светлые бриджи, сплошь расшитые перламутровыми пуговицами, а женщин украшали огромные шляпы с зелеными, красными и синими страусиными перьями; ночью, в волнах струящегося уличного света, все они казались загадочными, как участники маскарада в финале «Бури». Мимо пробренчала двуколка, в которой сидели мужчина в цилиндре набекрень и дама, укутанная в боа из перьев, и все взрослые ахнули при мысли о том, сколько стоит поездка в таком экипаже из самого Уэст-Энда. Когда они заговорили о деньгах, я вспомнила о финансовом положении моей семьи и семьи Розамунды и на мгновение ужаснулась. Мне подумалось, что однажды из-за какой-нибудь несчастной случайности мы можем попасть в работный дом. Но, разумеется, когда я вырасту, все будет хорошо – я разбогатею и стану всюду разъезжать в двуколках. Движение поредело, мы перебежали мощеную дорогу и пошли вдоль парка и ярких киосков с едой, а потом мы с Розамундой снова отстали.
– Этот кофе пахнет почти как кофе у нас дома, но не совсем, – сказала я.
– Да, немного напоминает запах, когда в саду что-то сгорело, – отозвалась она.
Без злого умысла мы обсуждали это в полный голос прямо перед хозяином киоска, а когда он сердито посмотрел на нас, подумали безмятежно и осуждающе, что он один из многих взрослых, раздражительных от природы, и пошли дальше.
– Ты смогла бы съесть заливных угрей? – спросила я.
– Разве что на спор, – с сомнением ответила Розамунда.
– У тебя в школе часто что-то делают на спор? У нас – да, и, по-моему, это очень глупо.
– Все время и по любым дурацким поводам, – ее голос прозвучал устало.
– Нас в школе не любят, – сказала я. – А тебя?
– Нет, – ответила она.
Минуту мы шли молча, и меня потянуло на откровенность.
– Это ужасно, я считаю своих одноклассников противными и глупыми, но хочу, чтобы они меня любили.
– О да, – поддержала Розамунда, – наверное, больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы меня полюбили. – Она так спокойно и открыто призналась в своей боли, что я перестала ощущать себя одинокой и преисполнилась уверенности, что, если она чувствует то же, что и я, мне нечего стыдиться. Когда ко мне вернулся дар речи, мы проходили мимо киоска с жареными каштанами, и она сказала:
– Это самый вкусный запах на свете.
– После того как помоем головы, мы все вместе садимся в халатах у огня, жарим каштаны на решетке над углями, а потом едим их и запиваем молоком, – сказала я.
– Мы с мамой тоже так делаем. Я думаю, в детстве наши мамы поступали так же.
– Если честно, я люблю пить молоко с каштаном во рту. Но мама говорит, что это гадкая привычка.
– Моя мама тоже так считает.
– Не представляю почему, – пожаловалась я. – Чтобы заметить каштан, люди должны смотреть на тебя очень пристально, а в таком случае они сами будут неправы, потому что это неприлично, да и вообще, в комнате же нет никого, кроме нас.
– То же самое, когда я облизываю шоколад. Мама говорит, что шоколад надо кусать, хотя невозможно заметить, как я его ем, если специально не глазеть.
– Притом они разрешают нам резать хлеб с маслом на брусочки и макать их в яйцо, а ведь, казалось бы, это ничуть не лучше остального, – сказала я.
– Да, согласна, очень странно, – подтвердила Розамунда.
Мы подошли к одной из южно-лондонских станций, расположенных высоко над землей. В темном небе, над покатыми шиферными крышами домов, блестевшими в ночи, словно вода, сияли рубинами и изумрудами сигнальные огни. Между этими шиферными заводями и звездами смутно виднелись перроны и залы ожидания. Было так красиво, что мы замерли неподвижно, будто провалились в сон, и взрослым пришлось снова нас окликнуть.
– Правда же, ночь гораздо лучше, чем день? – спросила я Розамунду, когда мы бежали вверх по крутой деревянной лестнице.
– Да, – ответила она, – она более…
