– Ну как же, – ответила мама голосом тонким, как струйка дыма. – Разве у нее появилась бы Розамунда, если бы она осталась одна?
Мамины веки опустились, и она задремала. Я смотрела из поезда на темные ряды домов, расчерченные вертикальными полосками света от окон, в которых мелькали чужие семейные жизни, и с интересом обдумывала свои новые знания о семье. Мне представилось, как мама – моя мама, мама Розамунды или любого другого ребенка – дожидается свою маленькую девочку в месте вроде зоопарка или садов Кью и, наконец увидев ее стоящей у входа, по другую сторону ворот, обращается к привратнику: «Там, снаружи, моя дочь, вы не возражаете, если я выйду и встречу ее?» Ей пришлось бы держаться вежливо с привратником, каким бы он ни был, потому что от него зависело, пропустят ли ее дочь в ворота.
Одним холодным днем, незадолго до летнего солнцестояния, когда мы еще были совсем маленькими и жили в Южной Африке, мы гуляли с родителями по саду, и папа велел нам приложить ладони к дереву. Он сказал, что мы не ощутим под руками ничего, кроме коры, но если вернемся сюда через неделю, то почувствуем нечто большее, потому что сейчас мир переходит от зимы к лету и пребывает в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Мы удивились, но послушно прижались к стволу и заключили, что он мертвый на ощупь, а мама воскликнула, что делала то же самое со своими родителями и всегда считала это их семейным ритуалом, а вдруг оказалось, что и папе он знаком. Через неделю мы снова приложили ладони к дереву и ощутили под руками жизнь, мы изумленно вскрикнули, а мама сказала, что если вернемся домой, в Англию, то еще больше прочувствуем это чудо, там оно происходит в Рождество. И вот мы вернулись. Неделя между Рождеством и Новым годом казалась нам временем неопределенности, когда мир решает, перейти ли от умирания к жизни согласно заветам Христа или же заупрямиться, стоять на своем и все испортить. Ночью в спальне мы задавались вопросом, может ли произойти что-то, из-за чего мир не захочет просыпаться, ведь тогда не настанет весна, мы будем замерзать всё сильнее и сильнее, дни станут еще короче, потом еще, и наконец останется только тьма. Мы спросили родителей, и папа ответил: «Ну, все возможно, но не при вашей жизни».
– Но мы вообще не хотим, чтобы это когда-нибудь произошло, – произнесла Корделия.
– Не пугай детей, – сказала мама. – Раз до сих пор весна всегда наступала, значит, вероятно, так оно и будет впредь.
– Вот так аргумент для соотечественницы Дэвида Юма[29], – отозвался папа. – Никому еще не удалось опровергнуть его утверждение, что, хотя в отдельном случае определенные причины приводят к определенным следствиям, нет никаких доказательств, что в ином случае они непременно приведут к тому же результату. Возможно, мы еще увидим вечную ночь во всем мире. – Он издал один из своих смешков. – Но вам, дети, пожалуй, не стоит об этом волноваться.
И все же мы волновались, потому что догадывались, что папа с удовольствием представляет себе бесконечную зиму, мороз и вечную тьму. Нас не успокаивали мамины слова, которые она часто повторяла тогда и позже, что утро и весна обязательно настанут, мы подозревали, что у папы больше власти.
Именно поэтому в неделю между Рождеством и Новым годом мы обычно чувствовали себя подобно войску в осажденной крепости, рвущемуся на свободу. Но на сей раз визит к Констанции и Розамунде прервал это ожидание. Мне казалось, будто мы вдвоем предприняли вылазку к врагу и вернули домой часть захваченных воинов. Я никому не рассказала про полтергейста, хотя мама мне не запрещала. Корделия бы и слушать не стала, только разозлилась бы и отругала меня за то, что я сочиняю небылицы. Мэри осталась бы равнодушной к истории об ужасных демонах, и я бы расстроилась, потому что хотела, чтобы она восхищалась Розамундой. Ричард Куин, разумеется, был еще слишком мал, чтобы такое понять. Но я рассказала им всем, какая Розамунда замечательная.
Я говорила о ней без умолку, даже когда оставалась наедине с собой и не могла найти других слушателей. Помню, как сидела на коврике перед камином, глядя на тлеющие розовые угли и мелкий белый пепел, повторяла: «Розамунда, Розамунда» – и забывала подбросить свежих углей; помню, как бегала по лужайке, выкрикивая ее имя так громко, словно она могла услышать и подойти ко мне. Вскоре Корделия начала на это жаловаться. После Рождества она страшно заважничала и вечно либо упражнялась, либо таскалась со скрипкой в руке, всем своим видом давая понять, что тщетно ищет место, где можно спокойно позаниматься. Она вошла в роль старшей сестры, которой без конца надоедает младшая со своей детской болтовней, и еще долго оставалась в образе даже после того, как я перестала рассказывать ей о Розамунде и приберегла эти разговоры для Мэри.
В ее лице я обрела заинтересованную слушательницу, поскольку Мэри была уверена, что ей, как и мне, непременно понравится Розамунда, хотя и не могла понять, что в ней такого особенного, ведь она, похоже, не делала ничего интересного.
