– Дорогая, ты не понимаешь, – неопределенно ответила мама и стала задумчивой. – В первый раз мисс Бивор пришла в шалфейно-зеленом, во второй раз – в фиолетово-пурпурном, интересно, что она наденет сейчас. Интересно, сколько в ее палитре таких «творческих оттенков».
Она говорила не с иронией, а с тревогой, но ее опасения не оправдались. Когда мисс Бивор пришла, в ее облике мы не увидели ничего нового. На ней была огромная фиолетовая касторовая шляпа, фиолетовая вельветовая накидка и шалфейно-зеленое платье, однако мозаичная брошь с пьющими из фонтана голубками отсутствовала. Очевидно, она выбрала этот наряд из следующих соображений: с одной стороны, сейчас не Рождество и в праздничном туалете нет необходимости, но с другой – вероятно, будет разумно предстать перед столь эксцентричной женщиной, как моя мать, вооружившись элегантностью. Судя по ее манере держаться, мисс Бивор считала себя яркой и воинственной личностью, готовой бороться за правое дело, и она начала наступление так быстро, что мы даже не успели выпить чаю. Вскоре после своего прихода она объявила, что научила Корделию новому произведению Дворжака под названием «Юмореска». Она уставилась на маму взглядом, которым, как известно – правда, из недостоверных источников, – укрощают опасных животных, и покровительственно обняла Корделию, прильнувшую к ней словно в поисках защиты. Тогда мама подала нам сигнал к отступлению, и мы с радостью вышли, поскольку боялись рассмеяться.
Но позже тем же вечером я увидела, как мама сидит на лестнице, глядя на дверь папиного кабинета, и бормочет себе под нос:
– Когда эта женщина говорит о моей дочери, я слышу слепой голос самой любви.
Я села рядом и спросила, в чем дело, и она ответила, что по просьбе мисс Бивор разрешила Корделии выступить на концерте в пользу миссионерского общества, который пройдет в церковном зале.
Я была потрясена до глубины души.
– Мама, зачем ты это сделала?
– Если бы я не разрешила ей выступить, она бы подумала, что мы препятствуем ее успеху, – тихо и подавленно ответила она. Внезапно надежда, словно полуденное солнце, озарила ее лицо. – Но люди нынче так жестокосердны. Это благотворительный концерт. Возможно, на него никто не придет.
Но ее ожидания не оправдались. Вернувшись с концерта, она с напускной радостью рассказала, что церковный зал был переполнен, а публика оказалась необычайно активной. Затем на маму свалилось двойное несчастье. В какой-то момент в кабинете отца стали появляться документы, похожие на те, что я смутно помнила по жизни в Эдинбурге, – листы клетчатой бумаги, исчерченные ломаными линиями, похожими на зазубренные очертания горных цепей в Испании и Нью-Мексико. По сей день я не могу спокойно смотреть на горы, я вижу в них не известняк, из которого они обычно состоят, а медь; ибо те бумаги в комнате представляли собой графики, отображавшие взлеты и падения медного рынка, а значит, папа снова играл на бирже. Это было самоубийство. Мистер Морпурго платил ему хорошую зарплату, значительно превосходившую среднее жалование редакторов пригородных газет и позволявшую папе не только обеспечить себя и свою семью, но и откладывать на будущее. Однако он не мог жить без азарта, и я понимаю это, когда закрываю глаза и вижу, как он расхаживает по саду, неистово споря с невидимым оппонентом, замирает, откидывает голову назад, словно кобра перед броском, и сокрушает противника своим презрительным смехом. В такие моменты я его понимаю. Папе настолько претила предсказуемость, что он решил в обход логики положиться на удачу, не думая о нас. Так мы снова скатились в бедность, знакомую нам по последним месяцам в Эдинбурге.
