В день, когда мисс Бивор пришла к чаю, у Кейт был выходной, и дверь открыла я. Она вновь облачилась в фиолетово-пурпурный наряд и приколола к нему ту самую мозаичную брошь с голубками, пьющими из фонтана. Это, несомненно, по-прежнему считалось ее праздничным одеянием, с помощью которого она желала утвердить свое превосходство над моей матерью, но я понимала, что ничего у нее не выйдет. Мама с первого взгляда невзлюбила ту брошь, а сейчас она была настолько усталой, что, увидев ее, не только скривилась, но и охнула. Я, разумеется, не ожидала, что визит пройдет гладко, но все равно оказалась не готова к тому, как скоро все пошло наперекосяк. Мисс Бивор, как обычно, явилась со своей белой кожаной сумочкой с надписью «Байройт» и после обмена стандартными приветствиями вытащила из нее несколько писем, которые тут же зачитала вслух. Сначала мама слушала не слишком внимательно, время от времени повторяя высоким, раздраженным голосом: «Да, да». Уверена, если бы ее спросили, что сейчас делает мисс Бивор, она бы ответила, что бедняжка читает послания от своих невежественных, как и она сама, друзей, нахваливающих постыдные выступления Корделии, которые стали возможными из-за ее непрошеного вмешательства. На мамином лице застыло осуждающее выражение, словно она выносила мисс Бивор окончательный приговор на Страшном суде.
Внезапно она все поняла и воскликнула:
– Нет!.. Вы же не просите, чтобы я разрешила Корделии выступать как профессиональному музыканту?
– Да, да! – вскричала мисс Бивор, театрально вскидывая длинный указательный палец. – Именно об этом я вас и прошу. Все эти люди готовы платить нашей дорогой малышке Корделии гонорары, которые пока кажутся незначительными, но это лишь начало. – Выяснилось, что сначала можно выступить на балладном концерте подающего надежды юного тенора из нашей округи, его как раз подвел скрипач, и он желал, чтобы Корделия исполнила «Размышление» из «Таис», «Аве Марию» Шарля Гуно и еще одну вещицу – прямо сейчас мисс Бивор не могла вспомнить ее названия, но она звучала как «ля-ля-ля-
– Полагаю, он будет петь «Сад снов» Исидора де Лара, – проговорила она ровным, ничего не выражающим голосом.
– Надеюсь, ведь он очень славно исполняет эту песню, – ответила бедная мисс Бивор.
– Не сомневаюсь! – воскликнула мама тоном, исключающим недопонимание. – Мисс Бивор, я не могу этого допустить. Корделия не должна играть на подобных концертах. Она не должна играть ни на каких концертах. Она не умеет играть на скрипке. – Мама осеклась. Корделия не слышала ее, но ей все равно было невыносимо произносить слова, которые разбили бы ей сердце. – Она пока недостаточно хорошо играет на скрипке, и публичное выступление просто превратится в фарс. Разумеется, когда-нибудь она научится, о да, мы надеемся, что ее игра улучшится, – продолжала она голосом, в котором даже случайный человек услышал бы всю глубину ее отчаяния. – Нам нужно повышать ее стандарты. Если возить ее по концертам и банкетам, где люди, ничего не смыслящие в музыке, хлопают ей за то, что она красивая девочка, она никогда ничему не научится. Она погрузится в эту шумиху и устанет, вместо того чтобы тихо трудиться и развивать свою технику и, что еще важнее, свой вкус. Вы ведь не могли не заметить, что у нее нет вкуса? – жалобно спросила мама.
– Но я постоянно ее учу, – упрямо возразила мисс Бивор.
Мама напоминала горгону Медузу, но мисс Бивор хватило ума вовремя опустить взгляд на ковер.
– Я постоянно ее учу, – не без достоинства повторила она. – Что же до шумихи, то, полагаю, девочка ее выдержит. Она замечательный ребенок. Кажется, вы не осознаёте, до чего вы счастливая мать, какого замечательного ребенка вы произвели на свет. Существуют люди, непохожие на других, – сказала она, сцепив ладони. – Они рождены сиять, всходить на сцену и дарить зрителям, пришедшим на них посмотреть, новую жизнь, они несут с собой обновление и никогда не устают. Корделия – именно такой человек. Вы ее мать, и я знаю, что иногда людям бывает сложно понять, что в их семье есть исключительная личность… О, к чему ходить вокруг да около, она гений, малышка Корделия – гений, а вы стоите у нее на пути. Не знаю, зачем вы это делаете, но вы продолжаете препятствовать ей. Отдайте ее мне, позвольте мне сделать для нее все, что в моих силах, и я обещаю, что она станет знаменитой, счастливой и, о да, богатой, очень богатой. У нее будет все, только позвольте мне ею заняться.
Она плакала, и мама смотрела на нее с сочувствием и ужасом.
– Беда в том, что вы слишком привязались к Корделии, – сказала она.
– Разумеется, я люблю это дитя, – всхлипнула мисс Бивор в свой платок. – Разве кто-то, кроме вас, может ее не любить?
– О, я люблю ее, – хмуро ответила мама.
– Не любите, не любите, – воскликнула мисс Бивор. – Вы демонстрируете это всем своим поведением.
– Сядьте, – попросила мама. – Не знаю, почему мы обе встали. Давайте сядем.
