Корделия так понравилась публике на том благотворительном концерте в пользу миссионерского общества, что получила несколько приглашений выступить на похожих мероприятиях, которых, как оказалось, устраивалось великое множество. Мы все, кроме папы и Ричарда Куина, ходили ее послушать и были потрясены. В действительности мы стали ее заложниками. Мы испытывали те же неудобства, что и любая семья, один из членов которой часто дает концерты. Нам то и дело приходилось менять распорядок дня, потому что Корделию нужно было отвезти на выступление или забрать с него. Кроме того, все это требовало значительных затрат, в то время как наша семья и так испытывала огромные финансовые трудности. Чтобы купить Корделии концертное платье, маме пришлось продать одно из своих последних украшений. Было мучительно наблюдать, с какой тревогой Корделия выбирала платье. Она непременно хотела белое, чтобы сочетать его с зелеными и синими поясами и лентами для волос, что усложняло выбор, поскольку на белой ткани недостатки более заметны, чем на цветной. Когда после долгих поисков мама нашла ей неплохое платье в детском отделе лавгроувского «Бон Марше», Корделия примерила его, посмотрелась в зеркало и, побледнев, ткнула пальцем в кривую строчку, соединявшую плиссированную юбку с поясом. Ее лицо исказило страдание затравленного зверя; она достигла стадии, знакомой многим артистам, чувствующим себя одиночками, которых преследует стая, при этом они начинали защищаться так свирепо, что вскоре уже стая чувствовала себя как одинокое животное, преследуемое чудовищем.
Но Корделия не была артисткой. Она тревожилась перед каждым выступлением. Готовясь к концертам, она тщательно осматривала платье, чтобы убедиться, что Кейт как следует его погладила, поскольку ей казалось, будто все мы только и делаем что ищем возможность ее подвести. Но стоило ей войти в зал, как она успокаивалась, словно не существовало никаких причин для тревоги. Она была настольно уверена в себе, что легко изображала ужасный недуг, погубивший стольких стоящих музыкантов, – боязнь сцены. Она выходила робко, распахнув глаза и приоткрыв рот, будто до сих пор не подозревала, что придется выступать перед зрителями. Потом по ее губам пробегала слабая улыбка, испуганный взор смягчался, она поднимала смычок и поворачивалась к фортепиано в ожидании своего вступления, словно вверяя себя своей дорогой старой нянюшке, духу музыки. Если бы дух музыки и впрямь предстал перед ней, то он бы ее отшлепал, ибо в ее исполнении не было ничего, абсолютно ничего, кроме жажды угодить. Она искажала любой звук, любую музыкальную фразу, если полагала, что таким образом удовлетворит вкусу своей публики, купит их внимание и заставит их заметить, как мило она выглядит, когда играет на скрипке. И вместо того чтобы быть хорошенькой школьницей, которой она на самом деле являлась, она притворялась одной из тех безмозглых и безвольных девочек, что так нравятся взрослым.
Примерно через год после того, как Корделия начала выступать на концертах, мисс Бивор нанесла моей матери еще один визит. За это время она бывала у нас несколько раз – достаточно, чтобы мы заметили, что шалфейно-зеленый наряд пришел в негодность, и вскоре вместо него появилось нечто похожее, но павлинье-синего цвета. Однако этот визит был особенным, и о нем она заранее предупредила в письме. Пришелся он на неудачный день, поскольку мама как раз узнала, что сумма, которой она намеревалась заплатить за нашу школу и которая, как она полагала, спокойно хранилась на банковском счете моего отца, недоступна; а когда она решила, что пора воспользоваться мизерными процентами, что до сих пор поступали с папиного родового имения, оказалось, что и они почему-то недоступны. Помню мамино загадочное восклицание: «Гарнишор… звучит как человек с корнишонами на голове, но я заговорила, словно Офелия». Тогда я его не поняла и лишь много лет спустя, листая словарь, прочитала: «Гарнишор – лицо, у которого находятся средства, принадлежащие должнику или ответчику, в соответствии с иском кредитора или истца». Финансовое положение родителей стало настолько отчаянным, что однажды папа нарушил молчание, повисшее над обеденным столом, и очень терпеливо отчитал маму за расточительство: «Знаешь, дорогая, ты совершенно не умеешь экономить», после чего она сначала воззрилась на него в изумлении, а потом расхохоталась.
