Фонтан переполняется полностью

Мы обняли ее за шею, поцеловали и сказали, что никто, кроме противной старой мисс Бивор, не посчитал бы ее грубиянкой. Впрочем, кое-какие мысли на этот счет мы предпочли оставить при себе. Лично нам казалось непостижимым, как можно испытывать какие-либо эмоции, кроме любопытства, когда тебе говорят, что ты не понимаешь подлинную суть tempo rubato, но что правда, то правда: когда мама осуждала кого-то с музыкальной точки зрения, выглядела она убийственно. Но в любом случае она была если и не абсолютно права, то более права, чем все остальные. Я налила маме чая, Мэри намазала маслом гренок, и я побежала через французские окна в сад за Ричардом Куином. Поздний весенний дождь напитывал землю чудесными ароматами, а прибитые каплями свечи на каштанах выглядели маленькими, серыми и пушистыми. Мама обещала, что, когда каштаны зацветут, сводит нас в Хэмптон-корт посмотреть на аллею в парке Буши. Поговаривали, что нас ожидает холодное лето, но это было неважно, мы бы раскрыли зонты и любовались на подсвеченные цветением деревья сквозь дождевые струи, а мама, как наиболее разумная из взрослых, умела наслаждаться жизнью даже в скверную погоду.

Звуки свирели донеслись до меня еще прежде, чем я открыла серо-голубую дверь в ограде. Ричард Куин играл балладу «Поверь, когда б вся юность прелестей чарующих твоих»[34], то есть ту ее часть, которую успел разучить. Я с сожалением услышала, что у него, как и у всех детей однажды, начался новый, весьма изнуряющий период. Он миновал стадию, на которой испытываешь удовлетворение от легких и естественных действий, потому что, по сути, они знакомы нам с рождения и достаточно всего лишь напомнить пальцам правильные движения, и достиг того момента, когда становится понятно, что играть будет очень тяжело, но отступиться и отказаться от музыкальных занятий уже невозможно, такой уж у тебя дар, и ничего не поделаешь. Я догадалась об этом отчасти из-за того, что его мелодия звучала так, словно он боролся с каждой нотой в приступе упрямства, а отчасти потому, что, по сути, Мэри, Ричард Куин и я были одним целым. Я прошла через двор, который после нашего приезда стал почище, но ненамного, потому что нам вечно не хватало времени им заняться, и нашла братика сразу за дверью конюшни, возле денника Султана. Он стоял лицом к Помпею, Цезарю, Сметанке и Сахарку, серьезно и старательно зажимая пальчиками отверстия свирели и сосредоточенно наморщив лобик, и выглядел очень маленьким. В этом тусклом и пыльном месте его красота казалась неземной. Он был прав, полагая, что лошадям нравится его музыка.

Лошади стали нашими воображаемыми животными. Я почти слышала, как они легко переступают копытами и с тихим удовольствием жуют корм. Закончив мелодию, Ричард Куин повернулся ко мне и кивнул, а потом обошел стойла, прощаясь с лошадьми и бережно поглаживая их тем особенным образом, каким гладят воображаемых животных: с любовью, но практически не касаясь, чтобы не заострять внимания на их бесплотности. Когда Ричард Куин потерся головой о шею Сахарка и Сахарок заржал, он перевел взгляд на меня и засмеялся, как бы говоря, что видеть невидимое и слышать неслышимое – веселая игра вроде поиска крашеных яиц, которые папа с мамой всегда прятали в саду на Пасху. Я сказала ему, что мама расстроена и мы хотим, чтобы он отвлек ее от забот. Ричард взял меня за руку, и мы пошли обратно через сад, высунув языки, чтобы попробовать дождь на вкус.

В гостиной мама говорила:

– Вот видишь, дорогая Мэри, даже ты не понимала, что такое tempo rubato, и хотя не стоит думать, будто ты продвинулась далее элементарных навыков игры, но ты, вероятно, знаешь о ее тонкостях не меньше, чем мисс Бивор, поэтому не было ничего дурного в том, чтобы объяснить ей, что в действительности означает tempo rubato, впрочем, ты должна ее уважать, вы все должны ее уважать, она старается как может, посмотри, сколько она сделала для Корделии.

По обеим сторонам ее длинного тонкого носа стекали слезы.

Ричард Куин бережно положил свирель туда, где, по его мнению, ничто ей не угрожало, а потом подбежал к маме, обнял ее колени и расцеловал ее, будто в приступе любви, но не настолько бурно, чтобы она не смогла держать чашку.

– Хочу вкусненького, – сказал он, ласкаясь.

– Чего хочет мой избалованный ягненочек? – спросила мама, с обожанием глядя на него сверху вниз. Она, разумеется, любила его больше, чем нас, любой при виде него понял бы, что иначе и быть не могло.

– Я не хочу сидеть с чаем и вести себя прилично. Хочу пить молоко на полу и чтобы сестры почитали мне «Повесть о Медном городе», – попросил он.

– Но тебе самому пора бы научиться читать, – пожурила его мама. – Твои сестры в этом возрасте уже читали большие книги.

– Да, они научились читать, чтобы мне не пришлось, очень мило с их стороны, – ответил Ричард Куин с заливистым смехом, необыкновенно громким для его маленького тельца.

– Но нам придется больше заниматься, и не останется времени на чтение тебе, – сказала Мэри.

А я добавила: