– Ах, как же я по вам соскучилась.
– А ты скучала по лошадям? – спросил Ричард Куин. – Они о тебе спрашивают. Постоянно. Пойдем проведаем их прямо сейчас.
Мы прошли через сад, который зима сделала металлическим. Наше дыхание превращалось в пар, каблуки звенели по твердой, как железо, гравийной дорожке, тонкий лед на подтопленной обочине трещал, как стекло, когда мы по очереди его ломали, голые ветви переплетались кованым ажуром. Прежде чем открыть калитку, Ричард Куин остановился и спросил:
– Слышишь, как они ржут?
Розамунда медленно кивнула и так же медленно улыбнулась.
– Приятно, когда тебя помнят. Но как они узнали, что это я?
– А откуда они вообще все узнают? – пожал плечами Ричард Куин.
В конюшне они ходили от одного стойла к другому, подносили на ладонях невидимый сахар к невидимым мордам, заплетали невидимые гривы, похлопывали и гладили невидимые шелковые бока, отвечали на неслышное ржание. Я наблюдала за ними с порога, вспоминая нашу первую ночь в Лавгроуве, когда мы с мамой стояли в пустой конюшне, слушая топот копыт, и наконец разглядели вокруг светящиеся очертания, – а может, мне все приснилось. Неужели эти двое тоже видят незримое? Мне даже удалось убедить себя, что я вижу силуэты, которые их взгляды выхватывали из пространства, и, к моему удивлению, Сметанка и Сахарок оказались именно такими, какими я их представляла с тех пор, как заметила те светящиеся очертания: с длинными кудрявыми челками, спадавшими на высокие лбы, сияющими кроткими глазами и двумя округлыми блестящими бугорками на груди, – только не булаными, а жемчужно-серыми. Однако вскоре я так заледенела, что не могла больше на них смотреть. Перед выходом из дома я заставила Ричарда Куина надеть шинель, а сама вышла без пальто и перчаток. Кончики моих пальцев посинели и окоченели. Я подышала на них, а потом с отвращением отвела руки, подумав: «Таким станет все мое тело, когда я умру». И возможно, однажды придет час, когда не останется ни одной живой руки, способной сыграть мелодию, и щупальца смерти протянутся так далеко, что музыка исчезнет даже из человеческой памяти.
Я окликнула их, чтобы позвать на помощь, но произнесла только:
– Надо вернуться в дом, слишком холодно, – мои слова прозвучали даже весело.
– Да, – сказал Ричард Куин, – слишком холодно, а моя глупая сестра вышла без пальто.
Мы выбежали из конюшни, дрожа, шипя сквозь зубы и растирая плечи.
– Как холодно, а я не привезла своего зайца, – из-за бега Розамунда говорила прерывисто.
– Ему хорошо под землей, – сказал Ричард Куин. – Не стоит его тревожить. Он свернулся клубком в своей земляной норке и накрылся ушами, как меховым покрывалом, его усы колышутся от дыхания, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, и так всю зиму до самой весны.
– О, он нигде не пропадет, – согласилась Розамунда.
Когда мы добрались до чугунного крыльца, Ричард Куин вбежал в гостиную, а я задержала Розамунду.
– Ты видела, как двоюродная бабушка Джин умирает? – спросила я. Мне хотелось, чтобы она сказала мне, что это не страшно.
– Нет, – ответила Розамунда, – она умерла в полдень, когда я была в школе.
– Но ты же заходила к ней каждый день до самой ее смерти, – не отставала я. – Ты наверняка видела ее и тогда.
– Да, – сказала она, – я принесла ей завтрак. Она поела овсянки, как и в любое другое утро. Представляешь, в Шотландии все говорят об овсянке во множественном числе[50]. Я думала, ее так только мой папа называет.
– Ей было больно умирать? – Я так хотела услышать «нет».
– Д-да, больно, – заикаясь, ответила она.
Я посмотрела вверх на стальное серое небо. Я молилась, чтобы она добавила что-нибудь, что разрушило бы металлическую клетку вокруг Земли.
– Наверное, это ужасно – умирать? – спросила я.
Розамунда ничего не ответила, только вздрогнула так, словно увидела вдалеке нечто ужасное. Потом она повернулась ко мне и взглядом подарила мне утешение, в котором я нуждалась, из глаз ее исчез страх, уступив место безмятежности.
– Ты потом ее видела? – с благоговением спросила я.
– Да, – нерешительно ответила она. – Мама не хотела, чтобы я на нее смотрела, но мне пришлось зайти в комнату, когда она ушла за покупками, в окно забрался котенок, и я услышала мяуканье и вошла, чтобы его выпустить. Но ничего страшного. Она просто лежала там и была белая-белая.
– Я не об этом, – нетерпеливо сказала я. – Ты видела ее, ее саму, то есть призрак?
– О нет! – выдохнула Розамунда почти с отвращением. – Бабушка Джин была очень здравомыслящей, с чего бы ей становиться призраком?
