В первое мгновение женщина показалась очень привлекательной, потому что у нее были блестящие золотистые волосы, голубые глаза и розовые щеки, считавшиеся в ту пору главными признаками красоты. Но это впечатление почти сразу исчезло, потому что цветом лица она напоминала оставленную под дождем куклу, а профилем – верблюда. В любом случае она старалась быть любезной. Нас пришло человек пятнадцать, все из школы, и мы неловко мялись без дела, как всегда бывает в начале вечеринок, и оглядывали комнату, которая и впрямь оказалась странной. По моде того времени она была полностью обставлена в японском стиле. Один ее конец занимал золоченый каминный портал с полками до самого потолка, каждая полка состояла из нескольких отделений, а в каждом отделении стояла какая-нибудь безделушка – японская чашечка с блюдцем, вазочка, статуэтка из нефрита, розового кварца или слоновой кости; по всей комнате были расставлены лакированные столики и хлипкие стулья с подушками из восточной ткани. Но на стенах, обклеенных соломенными обоями в тонкую золотую полоску, среди японских гравюр и тарелок из кантонской эмали висели всё те же картины в тяжелых золотых рамах, изображавшие автомобили в кюветах и кошек и собак, одетых в автомобильные костюмы. Нэнси обходила гостий, протягивая тарелку с очень большими розовыми и белыми фонданами[51] в формочках из гофрированной бумаги, и я спросила, долго ли ее отец прожил в Японии. Она ясно дала понять, что считает мой вопрос глупым.
– Нет, с чего бы? Прежняя обстановка маме надоела. Раньше гостиная была в стиле буль[52]. Все это куплено в «Мэйплз». От папы здесь нет ничего, кроме картин с автомобилями. Между прочим, у нас есть автомобиль. Он в каретнике. Можете посмотреть, если хотите.
Все это время я гадала, почему, раз уж у Нэнси есть мама, ее нет на вечеринке, и тут Нэнси, уже отворачиваясь от меня, сказала: «А, Роуз, вот и моя мама», – и я протянула руку красивой смуглой женщине, очень высокой, но та ее не заметила. Она пришла не для того, чтобы принимать гостий своей дочери, и смотрела на нас с острой, хоть и обезличенной, неприязнью, как на проникших в дом злоумышленниц, столпившихся вокруг нее, тогда как ей хотелось подумать о чем-то другом. На ней был затейливый пурпурный пеньюар из плиссированного шелка, такие в те времена назывались матине, и она с неискренней улыбкой, которая почти не потревожила тяжелую маску озабоченности на ее лице, сказала, что неимоверно рада нас всех видеть, но сейчас она очень устала, перетрудилась и должна отдохнуть. Она не сомневается, что Нэнси и тетя Лили сумеют позаботиться о нас лучше нее. Говоря это, она рыскала глазами по комнате и вдруг стремительным движением – при этом просторный рукав задрался, обнажив изящную руку, которая казалась хищной, – схватила со стола книгу из-под коробки шоколадных конфет.
– Лили, – сказала она, и ее сестра, стоявшая у камина, резко обернулась, словно услышав выстрел. – Лили, я только что нашла в этой комнате новую Элинор Глин[53], которой, как утверждали вы с той девицей, нигде не было. Теперь я, наверное, смогу спокойно прилечь. – Миссис Филлипс вышла из комнаты, больше ни разу на нас не взглянув.
Меня так трясло от ярости, что Розамунда успокаивающе положила ладонь мне на плечо. Почти все взрослые постоянно грубят детям, но в последнее время это зашло слишком далеко. Мне было так же больно, как на встрече с мисс Фернес, когда та оскорбила нас с Мэри. Но я знала, что мисс Фернес делала это из добрых побуждений; вспоминая, как ее неловкая веснушчатая рука теребила жемчужный крестик, я чувствовала, что она выражала нам с Мэри нечто вроде любви. Кроме того, ее ввели в заблуждение Корделия и мисс Бивор. Что же до миссис Филлипс, я интуитивно знала, что какой бы богачкой она ни была, а жемчужного крестика у нее нет, и, как бы низко я ни ставила мисс Бивор и Корделию, я понимала, что миссис Филлипс – существо еще более низкое по своей сути. Меня нисколько не утешало, что она избрала жертвой своего высокомерия не меня одну, а всех гостий своей дочери. Это говорило только о том, что она даже не пыталась отличить нас друг от друга. Я едва ли смогу объяснить причину столь сильного гнева. Разве что в последнее время мама отговаривала меня от отчаянных попыток одолеть «Джигу соль мажор» Моцарта, так как считала, что я переутомляюсь и, вероятно, страдаю от нашей унизительной бедности больше, чем мне хотелось бы признать. Разумеется, весь тот день меня возмущало безвкусное и нелепое богатство этого дома.
