Сначала мы все сели, большинство – на пол, и стали играть в игры. Но дело не заладилось – возможно, из-за неприятной сцены, случившейся еще прежде, чем мы успели по-настоящему втянуться в «Поцелуй для почтальона»[54]. Огонь почти погас, и тетя Лили позвонила, чтобы принесли еще дров, после чего явилась высокая, бледная, царственная горничная, красивая, как теннисоновская принцесса[55], в чепце с длинными накрахмаленными лентами, который выглядел как средневековый убор. Но, услышав, что от нее требуется, эта лилейная дева страшно разозлилась и сказала, что о таких вещах надо было думать до того, как отпускать лакея. Позже она вернулась и с демонстративностью ужасно смешного мима швырнула на пол корзину с дровами. Обмен репликами между этой крупной, неотесанной, красивой девушкой в ладно сидящем черно-белом платье и маленькой, уродливой тетей Лили в небесно-голубой тафтяной блузке и длинной юбке с оборками и рюшами и впрямь напоминал театральную сцену, поскольку разыгрывался на ковре перед странным восточным камином с золочеными полками, на которых стояли китайские болванчики, обезьянки, костяные слоники и обломки ярких камней, не имевшие ни малейшего отношения к этим двум спорящим женщинам.
Когда дверь закрылась в полной тишине, тетя Лили кинулась к фортепиано и заиграла «Пчелиную свадьбу» Мендельсона, да так быстро, что пчелы не успели бы понять, поженились они или нет; при этом она мотала головой и до того энергично кивала, что из ее волос выпали шпильки, словно говоря нам, что она нисколько не смущена и способна всецело отдаться музыке. Потом, к моей радости, мы перешли от игр к демонстрации талантов. Я всегда, и тогда, и сейчас, получала удовольствие от любых творческих выступлений, кроме музыкальных – каким бы ни было исполнение, оно возвращало меня к моей собственной ежедневной битве с ангелами; но я склонялась перед актерской игрой, декламацией или танцем как перед очередным примером безнадежного, глупого и божественного стремления несовершенных созданий к совершенству. В тот день я испытала раздражение, когда одна девочка исполняла «Ноктюрн фа минор» Шопена, и у меня были на то основания, потому что ее научили устаревшей и неправильной манере играть последнюю ноту в каждой фразе нон легато[56]; вдобавок фортепиано было слегка расстроено. В то же время я наслаждалась аккомпанементами и импровизациями, которыми охотно развлекала нас тетя Лили. Она играла так плохо, что ее исполнение не поддавалось никакой критике и не вызывало никаких эмоций, кроме веселья. Инструмент под ее пальцами напоминал шарманку; ее трели звучали с акцентом кокни[57]; и у нее была привычка после залпа аккордов подмигивать своим слушательницам и рассеянно вскрикивать: «Хай тидли пом пом», словно следуя общепринятой традиции. И я, безусловно, получила удовольствие, когда толстая девочка по имени Элси Биглоу прочла стихотворение «Ласка», которое мы выучили на уроке ораторского мастерства. В нем говорилось о мужчине, влюбленном в девушку с ранчо в Южной Африке: однажды он оказался на пути обезумевшего стада, и она спасла ему жизнь, заслонив его своим телом, а сама погибла. Папа очень любил это стихотворение и говорил, что если Ласка и впрямь совершила этот подвиг, то, вероятно, она была не меньше метра в ширину, а то и все два, и состояла из чего-то вроде рифленого железа, но, так или иначе, ему как мужчине нравилось, что юным девицам ставят в пример подобное самопожертвование. Однако Элси верила в «Ласку», и на минуту я с радостью разделила ее веру. Потом кто-то сплясал ирландскую джигу, а еще кто-то – танец юбок. После этого поток талантов иссяк.
– Разве Роуз не играет на фортепиано? – равнодушно спросил кто-то.
Все повернулись ко мне, но я покачала головой. Они ни за что не должны были услышать, как я играю. Я боялась, что все они так мало смыслят в музыке, что даже после моего выступления будут уверены, что Корделия более талантлива, и не смогут понять нашу семейную трагедию. Я понимала, что уступаю их мнению, хотя со своей тягой к независимости должна была его оспаривать, но страхи все равно помешали бы мне выступить хорошо. В то же время я боялась показаться невежливой, поэтому повернулась к Розамунде и пробормотала:
– Я правда не могу здесь играть.
– Конечно, нет, – мягко ответила она, – никто не вправе от тебя этого требовать, ведь фортепиано расстроено.
Ее ответ меня ошеломил. Фортепиано было расстроено лишь слегка, а я всегда считала, что Розамунда совершенно немузыкальна. Я почувствовала себя так же, как если бы человек, считавшийся глухим, внезапно присоединился к беседе.
