Я вернулась к Розамунде и сказала: «Видишь, ничего страшного не случилось», но она не ответила. Она стала вялой и бледной, словно внезапно подхватила простуду. Но потом мы пошли пить чай, и угощение было очень вкусным: несколько слоеных тортов с масляным кремом, испеченных по новому рецепту, только что завезенному из Америки, и кое-что, чего мы никогда раньше не пробовали, – трубочки из хрустящего сахарного теста, начиненные взбитыми сливками. Эти трубочки приободрили даже Розамунду. Потом мы вернулись в гостиную, чтобы поиграть в любую игру, которую нам предложат, поскольку расходиться по домам сразу после чая считалось невежливым. Но тут вошла горничная и сказала что-то тете Лили, а та кивнула, осторожно приблизилась к нам и попросила меня пройти в столовую и поговорить минутку с мамой Нэнси. Мне стало не по себе. Не хотелось снова видеть эту высокую, грубую, слишком смуглую женщину, и я повернулась к Розамунде, к которой недавно отнеслась свысока, и тревожно спросила:
– Ты тоже пойдешь?
Она кивнула, и я с интересом и даже с небольшим беспокойством увидела, как Розамунда, которой тетя Лили попыталась намекнуть, что ее присутствие не требуется, словно превратилась в слепую, я успела почти поверить, что это состояние было ей неподвластно и возникало из-за реальных проблем со зрением или из-за ее поглощенности своей внутренней жизнью; она шла в столовую, крепко держась на меня, – ни дать ни взять большая глупая девочка, которая никогда не видит, что она лишняя.
Миссис Филлипс сидела за неубранным столом, и свет от большого медного канделябра падал на ее красивое худое лицо и пурпурный пеньюар.
– Посмотри, Лил, все торты унесли сразу же, как только дети вышли из комнаты, а весь грязный фарфор остался, – сердито сказала она. – Не сомневаюсь, сейчас они обжираются на кухне, а с мытьем посуды запоздают, хотя я и разрешила позвать приходящую уборщицу, и ужин опять подадут кое-как. Кажется, у нас еще никогда не было прислуги, которую бы я так ненавидела. Но девочек две. Когда ты поднялась ко мне, ты говорила только об одной.
– Вот эта – Роуз, та самая смышленая деточка, а вторая пришла за компанию, они, видишь ли, подружки, – объяснила тетя Лили.
– Моя кузина Розамунда, – произнесла я, а Розамунда с деланым простодушием добавила:
– Приятно познакомиться.
– Очень приятно, – раздраженно отозвалась миссис Филлипс. – Роуз, полагаю, это твое чтение мыслей – какой-то фокус?
Я посмотрела ей в глаза и холодно спросила:
– Как это может быть фокусом?
К моему удивлению, она смутилась.
– Конечно-конечно. Я не имела в виду ничего такого. Проделай это со мной?
Я могла бы ответить, что слишком устала, но не хотела упускать возможности показать этой глупой и гадкой взрослой, что у меня есть способности, которые, очевидно, ее впечатляли. Я встала, нарочито медленно подошла к ней и с отвращением взяла в ладони ее разгоряченное лицо. Она оказалась не такой уж и смуглой, во всяком случае не настолько, чтобы не вписываться в общепринятые стандарты красоты; и все же я чувствовала, что, будь она хоть немного посмуглее, то выглядела бы так же отвратительно, как если бы все ее тело покрывали родимые пятна. Читать ее мысли было неуютно. Если бы существовали какие-нибудь еще более нечетные числа, чем те, которые не делятся на два, ее выбор пал бы на одно из них. Я дважды прошла испытание, чтобы утвердить свое превосходство, а на третий раз отказалась ради удовольствия отказать ей.
Когда я вернулась на свой стул, миссис Филлипс спросила, не хотим ли мы с кузиной еще торта. Я сказала, что спасибо, нет, мы съели, сколько хотели, за чаем, и все было очень вкусно, особенно трубочки со взбитыми сливками. Она оглядела стол, увидела, что ни одной не осталось, и велела тете Лили сбегать и принести с кухни еще тарелку, она знала, что их там много, потому что это было сладкое на ужин. Но я сказала, что спасибо, нет, мы наелись за чаем. Тогда она, улыбаясь, спросила, не найдется ли у нас местечка для пары шоколадных конфет. Видеть, как взрослая женщина изо всех сил стремится угодить школьнице, было одновременно смешно и гадко. Когда я ответила, что нет, мы правда ничего не хотим, миссис Филлипс на минуту умолкла и принялась водить пальцем по скатерти, а мы стали разглядывать комнату. У Филлипсов было множество вещей, которых не было у нас, особенно на серванте, где стояли две серебряные коробки для печенья, граненый стакан и специальная серебряная подставка с виски внутри. Я знала, что эта штука называется «танталус», потому что мама, завидев такую на витрине, всякий раз останавливалась и начинала возмущаться, так как из-за особого механического приспособления открыть эту подставку без ключа было невозможно, таким образом выпивку защищали от слуг, и мама считала, что это жестокое изобретение взращивает атмосферу недоверия. Кроме того, мне нравилось смотреть на стулья, кожаная обивка которых, в отличие от наших, не протерлась и не порвалась.
