В том году Рождество у нас получилось как никогда великолепным, хотя мы и были как никогда бедны. По какой-то причине, оставшейся неназванной, Констанция и Розамунда гостили у нас все праздники; они помогли маме сшить для нас самые красивые платья, какие у нас когда-либо были; и нам очень понравилось наряжать Розамунду. Ричард Куин к Рождеству совсем поправился, и папа смастерил для него дворец из «Тысячи и одной ночи» с зеркальными фонтанчиками и аркадами во дворе и куполами, раскрашенными в странные – очень бледные и очень яркие – цвета. Когда мы его увидели, то лишились дара речи, а мама положила ладонь папе на плечо и произнесла: «Никакой другой отец не сделал бы такого для своих детей». Помню, несколько раз, когда мы играли с дворцом, она подходила, садилась рядом на пол и то и дело восклицала: «И как он только придумывает такое? Как ему приходят в голову эти идеи?» Очень скоро я забыла о существовании миссис Филлипс и тети Лили. Но однажды утром мы вчетвером, Корделия, Мэри, Розамунда и я, пришли в лучшую кондитерскую в Лавгроуве, чтобы купить меренги к чаепитию в честь дня рождения Ричарда Куина; и, поскольку продавщица сказала, что через минуту принесут партию розовых меренг, мы решили подождать и наблюдали за магазином позади нас, отражавшимся в зеркальной стене за прилавком. В то время действовала так называемая кондитерская лицензия, сказавшаяся на жизни пригорода, и это место оставалось островком благополучия, заставленным столиками, за которыми хорошо одетые женщины с грудами свертков на стульях склонялись друг к другу – их неизменно огромные бюсты нависали над тарелками с крошечными сэндвичами и бокальчиками с портвейном, хересом или мадерой – и обменивались сплетнями, что взлетали к низкому потолку и превращались в птичий гомон.
– Это же та тетя, которая забирает из школы Нэнси Филлипс, когда у нее идет из носа кровь? – спросила Мэри.
– Да, а вон и мама Нэнси, – ответила Корделия. – Она выглядит весьма легкомысленно.
Я нашла их в зеркале. Они не щебетали. Тетя Лили облокотилась о стол и положила подбородок на ладонь, а другой рукой покручивала ножку бокала, кокетничая с пустотой. Миссис Филлипс водила пустым бокалом по скатерти, собирая ее складками. Внезапно пальцы ее крепко сжались вокруг его ножки, и миссис Филлипс откинулась на стуле, словно приняла окончательное решение. Своей смуглой кожей она по-прежнему напоминала людей из гораздо более низких слоев общества – трубочистов и шахтеров. На ней была бежевая касторовая шляпа, еще более внушительная, чем та ветряная мельница, в которой я видела ее у нас дома, а на шляпе распростерла черные крылья птица с зеленоватой переливчатой грудкой; и то, что вся эта конструкция оставалась неподвижной, свидетельствовало о крайней задумчивости ее хозяйки. Вдруг миссис Филлипс вскинула руки к мехам на своих плечах – горжетке из дюжины или около того маленьких коричневых шкурок – и сбросила их на спинку соседнего стула. Потом снова застыла без движения.
– Вы не могли бы отложить для нас меренги, и мы бы тогда ушли, а потом бы вернулись за ними? – спросила я продавщицу.
Но она ответила, что их вот-вот принесут.
– Меха миссис Филлипс… – сказала Мэри, глядя в зеркало, и осеклась.
– Что с ними? – спросила Корделия. – Что это безвкусица, и так понятно.
– Дело не в том, – сказала Мэри. – Они выглядят траченными.
– Траченными? – переспросила Корделия. – Нет такого слова.
Мэри ничего не ответила, и Корделия разозлилась.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что они траченные, – сказала Мэри.
– Говорю тебе, такого слова не существует, – кипятилась Корделия. – Когда вернемся домой, можем поискать его в папином большом словаре, но мы его там не найдем, его просто нет.
– А должно бы быть, – сказала Розамунда.
Мы увидели в зеркале, как горжетка соскользнула со спинки стула и упала на сиденье с отчаянием изнеженного зверя, испытывающего отвращение к своей гадкой хозяйке. Миссис Филлипс была из тех людей, кто являет собой драматический образ. При взгляде на нее в голову лезли абсурдные мысли, далекие от реальности, которые перепутывались с воспоминаниями о забытых тревожных снах. Ее меха не могли ничего думать о ней. И все же нас охватило смутное беспокойство, и мы стояли рядом с грудами пирожных и препирались о том, нужно ли придумывать новые слова, или тех, что есть в языке, достаточно для описания всего происходящего.
Примерно через неделю Розамунда, Мэри и я играли после чая с Ричардом Куином на полу в гостиной. Мы немного грустили, потому что Розамунда гостила у нас последний вечер: ей нужно было возвращаться домой, так как через два дня начиналась учеба. Мама и Констанция сидели у огня, Констанция что-то штопала для нас напоследок, а мама сравнивала аппликатуры в двух разных изданиях бетховенской сонаты, вызывавшей у нас с Мэри затруднения. Мы поставили арабский дворец на пол и увлеченно ссорились из-за подробностей истории, которую папа рассказал об одном из двориков, когда вошла Корделия. В тот день она играла на концерте и еще не успела переодеться в домашнюю одежду.
