Потом, когда я добралась до второй темы, она воскликнула:
– Ты играешь как идиотка! Слава богу, ты все-таки не такая бестолочь и не играешь тот форшлаг как короткий, но и как длинный ты его тоже не играешь. Он должен ложиться четко в четверть, иначе полтакта не попадут в ритм четырех нисходящих нот.
Потом, когда я добралась до синкопированных октав, она простонала:
– Неужели ты не понимаешь, что, хотя слабые доли дублируются левой рукой, они должны оставаться слабыми, а сильные – сильными, но при этом все играется пиано! С тем же успехом я могла бы учить шимпанзе.
Нехарактерная мягкость ее замечаний меня встревожила. Мама была сама не своя, иначе бы я, несомненно, услышала, что Бетховен не узнал бы тот кошмар, в который я превратила его произведение, что я понаделала ошибок, которых не совершил бы никто, в ком есть хоть капля музыкальности, и что она винит себя за то, что поощряла меня играть. Но обычная энергичность вернулась к ней, когда папа привез тетю Лили и Нэнси.
Из-за одежды, которую в те времена носили женщины, любая трагическая сцена неизбежно превращалась в гротеск. Тетя Лили выглядела как мокрая курица – мы видели таких из поезда на задних дворах домов, когда подъезжали к одной из станций Лондона. Веки у нее были красные, ноздри тоже, а переносица блестела, словно клюв. Под зимним пальто на ней оказалась блузка из дикого шелка с высоким воротником. Одна из поддерживавших его тонких костяных пластин сломалась и торчала под углом: создавалось впечатление, что кто-то пытался разделаться с тетей Лили так, как разделываются с курами, – свернув ей шею. Сегодня она имела полное право выглядеть некрасивой, убитой горем и похожей на курицу, но мода того времени превратила ее в нелепую клоунессу в шляпе размером с чайный поднос, которая кренилась, подрагивала и колыхалась так же часто, как сама тетя Лили, то есть постоянно. Подавленная, она воткнула булавки кое-как, и теперь шляпа так и норовила соскользнуть, и руки тети Лили взлетали и неуклюже поправляли ее, и этот жест даже ей самой казался неловким и беспомощным, так что она пыталась придать ему изящества, оттопыривая мизинцы, которые при этом хрустели. Она никак не могла перестать говорить, хотя было видно, что папа, стоявший возле нее с лицом мрачным, как у полицейского, мечтает, чтобы она помолчала. Она спросила маму, действительно ли та хочет, чтобы они у нее погостили, подумала ли она о последствиях, что за домом установят наблюдение, повсюду будут сновать полицейские, один из них даже ходил по проулку в дальнем конце их сада, хоть это и неудивительно, вы понимаете, бедняжка Куинни и все такое прочее, но они и сюда тоже придут. Мой отец твердо сказал ей, что уже уладил все дела с полицией, но она не слушала, а продолжала суетиться, и изо рта ее тянулась, запутываясь в клубок, бесконечная нить слов, между тем как Нэнси ждала рядом с полузакрытыми глазами, словно заснула стоя.
Пока тетя Лили говорила без умолку, вполне можно было поверить, что она сестра миссис Филлипс, хотя до тех пор казалось, что между ними нет ничего общего. Нет, она не стала угрюмой, крупной и пугающей, а по-прежнему была бесцветной, невзрачной и хилой и стремилась всем угодить, хотя давно не надеялась на успех – и не без оснований. Но в ее размышлениях о безрассудном побеге сестры слышалась такая же безрассудная сила: она не просила нас пожалеть ее и Нэнси, она расправила крылья и парила над полем своего горя, и ее неистовый голос рассказывал всю правду о том, что она видела. Вчера вечером все слуги ушли – они никогда не любили Куинни, та была к ним слишком строга, а когда в одном из своих припадков ярости сама взялась за работу и показала им, что к чему, то справилась слишком хорошо; они поняли, что в молодости ей самой приходилось трудиться, и потеряли к ней всякое уважение. Тетю Лили и Куинни выдала их страсть к полировке, тетя Лили призналась, что она и сама такая же: полировка, полировка и еще раз полировка; стоит ей увидеть медь, и она ничего не может с собой поделать, это входит в привычку, когда заботишься о том, чтобы вокруг все сияло, и те девицы догадались, рано или поздно они всегда догадываются и едва ли не говорят тебе об этом в лицо. Странное дело, мистер Филлипс сразу же переехал, но люди все равно каким-то образом узнали. Когда разразилась беда, эти потаскухи остались только до вечера, чтобы не торопясь собрать вещички; она бы обыскала их сундуки – наверняка те изрядно потяжелели, – да у нее не хватило духу.
