В последние годы Раджасингх — сам наследник королевского имени и, уж вне всякого сомнения, многих царственных генов — нередко раздумывал над этими словами: они так великолепно доказывали скоротечность власти и тщету гордыни. «Я — король…» А, простите, который? Монарх, стоявший на этих гранитных плитах — тогда, восемнадцать веков назад, они сияли новизной, — был, по-видимому, человеком отважным и даже разумным, но не отдавал себе отчета в том, что время быстро сгладит все различия между ним и ничтожнейшим из его подданных.
Установить, кто он был, сегодня не представлялось возможным. По меньшей мере десять-двенадцать королей могли начертать эти надменные строки; одни из них правили по многу лет, другие не продержались на троне и месяца, и почти никто не умер естественной смертью в собственной постели. Тот, кто счел излишним назвать свое имя, мог быть Махатисса II, или Бхатикабхая, или Виджаякумара III, или Гаджабахукагамани, или Кандамукхашива, или Моггалана I, или Киттисена, или Сирисангхабодхи… а мог оказаться правителем на час, вообще не отмеченным в долгой и запутанной истории Тапробана.
Служитель, приставленный к маленькому лифту, не ждал высокого гостя и приветствовал Раджасингха с подчеркнутым почтением. Пока кабина медленно ползла вверх, экс-дипломат не без горести припомнил, что в свое время предпочитал подъемнику винтовую лестницу, как Дравиндра и Джайя, молодо и бездумно взбежавшие по гулким железным ступеням.
Лифт с лязгом остановился, и Раджа вышел на подвешенную к скале стальную платформу. Под ногами и за спиной зияли сотни метров пустоты, но даже самый решительный самоубийца не выскользнул бы из этой клетки, как бы спрятанной под застывшей каменной волной и достаточно просторной, чтобы вместить дюжину посетителей; густая проволочная сеть отделяла людей от бездонной пропасти.
Именно здесь, где скала предоставила им случайное убежище — небольшое углубление, защитившее краски от стихий, уцелели считаные посланницы божественного двора Калидасы. Раджасингх молча приветствовал их, затем с готовностью опустился на стул, предложенный служителем.
— Я просил бы, — тихо произнес он, — оставить меня одного минут на десять. Джайя, Дравиндра, попробуйте не подпускать сюда туристов…
Спутники взглянули на него с сомнением, и тем более был озадачен служитель, которому строжайше запрещалось оставлять фрески без надзора. Но, как всегда, Раджасингх умел добиться своего, даже не повышая голоса.
— Айю бован[49],— приветствовал он безмолвных красавиц, оставшись с ними наедине. — Простите, что так долго не навещал вас.
Он учтиво подождал ответа, но красавицы обратили на него не больше внимания, чем на любого другого из своих поклонников, которые сменились за двадцать веков. Раджу это не обескуражило: он давно привык к их безразличию. Пожалуй, оно даже добавляло молчальницам очарования.
— Не знаю, как мне быть, дорогие мои, — продолжал он. — Со времен Калидасы вы видели всяких захватчиков — они приходили и уходили. Вы видели, как джунгли нахлынули ца Яккагалу, а потом вновь расступились перед топором и плугом. Но, в сущности, за все эти годы на Тапробане ничто не изменилось. Природа была добра к нашему маленькому острову — и история тоже: она просто обходила его стороной…
Теперь векам тишины, похоже, настал конец. Нашей стране прочат роль центра мира, нет, многих миров. Вон ту большую гору, которую вы со дня своего рождения видите на юге, хотят использовать как ключ ко всей Вселенной. Но если это произойдет, Тапробан, каким мы знали его и любили, прекратит свое существование.
Конечно, я не всесилен, но я сохранил кое-какое влияние и могу либо помочь переменам, либо помешать им. У меня много друзей, и если я захочу, то смогу отсрочить воплощение этой мечты — или этого кошмара — по крайней мере на десять-пятнадцать лет. Но надо ли обращаться к ним? Или мой долг — помочь доктору Моргану, какие бы личные цели он ни преследовал?..
Он повернулся к своей фаворитке — к единственной, которая не отводила глаз, когда он смотрел на нее. Все прочие красавицы взирали вдаль или разглядывали цветы у себя в ладонях; только эта одна, его избранница с ранней юности, казалось, отвечает взглядом на взгляд.
