Хотя, впрочем, все это умиление – это я только сейчас придумал. Тогда его у меня и в помине не было, мне даже было жутковато, что какая-то метелка так себя ведет. Я налил воды в красные ложбинки ее листьев и быстро забрался в машину. И еще оглядывался, словно за моей спиной могло что-то произойти. И умчался. Едва в болото не врезался.
С тех пор она распускалась сразу же, как только я к ней подходил. Видела? Конечно нет. Просто улавливала тепловое излучение. Или еще что-нибудь вполне реальное. И что распускалась – просто условный рефлекс. Я – и вода. Вероятно, всем им чертовски необходима была вода.
Ты сейчас мне скажешь, что растения не могут вырабатывать условный рефлекс? Знаю. Но это было так, и моя метелка была обыкновенным растением, – так сказал сам Маркер. Он притащил этих метелок штук пять, разодрал их, обнюхал и в микроскоп рассмотрел. И когда я уже в обратном полете попробовал рассказать ему про то, как приручил свою метелку, – он только сделал пальцами вот так: тронулся, мол, парень.
И все-таки это был условный рефлекс. А что мне было надо? Откуда я знаю, что мне было надо? Но лететь на другую планету, и этот адский спуск сквозь толщу раскаленных паров, и эта грязь, и эти красновато-лиловые сумерки, и эта усталость, усталость, усталость… И награда – дурацкая метелка.
Может, это было и не от усталости. Просто мне эта трепетная доверчивость уже давным-давно была вот так – поперек горла. Я ведь недаром говорил тебе: «Вспомни». Вспомни, как это было десять лет назад. И такая меня взяла злость, что у меня появилось желание просто взять и раздавить эту метелку гусеницами вездехода – смять, чтоб ровное место осталось. Я бы так и сделал, но в последний момент у меня появилась светлая мысль: я спустил из двигателя немного горючего и вместо воды налил на один из листьев бензин. Лист этот попытался свернуться – и не мог, он стал лиловым, потом начал разбухать у меня на глазах – полная картина отравления. Весьма наглядно.
И все-таки эта дура тянула ко мне остальные листья. Я не стал ее давить, потому что решил, что к следующему разу я придумаю еще что-нибудь веселенькое.
Но ничего остроумного я придумать не мог, а попросту взял нож и – не без труда, правда, – разрезал один из листьев на узенькие ленточки; они свернулись – каждая по отдельности – и прижались к стеблю. Но остальные листья все еще тянулись ко мне.
Тогда я окончательно взбеленился, выхватил лучевой пистолет и начал жечь один лист за другим – они свертывались, обугливались и падали в липкую бурую грязь…
Мы все уже больше не могли. Мы орали друг на друга, мы словно сходили с ума, но, слава богу, погрузка окончилась, вода была уже больше не нужна, и тут еще это с Хейфом, и мы стартовали, и было уже не до всяких там метелок, тем более что до «лунной горки» по прямой было не больше восьмисот метров, а ты ведь знаешь, что мы при старте выжигаем все в радиусе полутора километров. Да что там говорить о моей метелке – у самого корабля они росли десятками, от них уже тем более ничего не осталось. Вот и все. Ну что тебе еще?
Ах да, Хейф… Ну, ладно, слушай. Так вот, когда я плюнул на свое развлечение, прыгнул в вездеход и помчался прочь – я все-таки оглянулся. И что ты думаешь? Моя метелка стояла, протянув ко мне последний уцелевший лист… О господи!
Поди к Маркеру, старина. А я – не могу. И не только сейчас – я вообще не могу говорить с людьми. О чем бы ни начался разговор – возвращаюсь всегда к одному и тому же. Чертовщина какая-то. Наваждение. И что она ко мне привязалась? Сентиментальностью я никогда не отличался, дело мы свое сделали – первый грузовик уже пошел на Венеру за уранитом. Совесть моя спокойна – не хватало еще, чтобы космолетчик вздыхал над каждой сожженной при старте травкой. Ерунда. Мы были молодцами, мы выполнили свой долг, мы вынесли такое, что вряд ли под силу даже тебе; а что касается Хейфа, – так это не наша вина. А ведь, ей-богу, мы молодцы!
Вот теперь, когда он шагал по мосту Лейтенанта Шмидта, он уже никак не мог понять: почему он выбрался в Ленинград только на тридцать первом году жизни? Это надо было сделать пять лет назад. Или нет – сразу же после окончания Харьковского политехнического. Даже не дожидаться окончания, а, еще будучи в институте, заработать на какой-нибудь стройке рублей пятьдесят и по льготному студенческому билету махнуть сюда на каникулы. Только обязательно – зимние.
Или еще раз нет: разумеется, сделать это надо было еще в школе, а так как мама Доня все равно добром не пустила бы, то оставить ей покаянное письмо и по образцу беспризорников двадцатых годов пробираться в Питер зайцем.
Он перегнулся через перила и посмотрел на узкую полоску воды, которая, казалось, была наложена сверху на белоснежную долину реки, словно аккуратный черный лампас. Глядя сверху, можно было представить себе, какой же толщины должен быть невский лед, чтобы вот так, нерушимой и как будто бы вечной могильной плитой закрывать полноводное течение такой реки.
