Командир открыл другой глаз и с надеждой скосил его на окна – сквозь узкие готические прорези затеплился слабый аварийный свет. Значит, Темка уже в пультовой, аварийку врубил, сейчас копается во святая святых фундаментальной программе. Сколько ему еще потребуется? Ведь как бы он ни сформулировал сейчас Первый закон, этой формулировки будет достаточно, чтобы все окрестные роботы собрались к подножию хвоща и хотя бы растянули предохранительную сетку. Только бы Темка копался там поменьше и не мудрил. Только бы…
Стефан ткнулся лбом в ствол и замер. Проснулся? Угадать было невозможно. А если сейчас крикнуть? Там, где ветви отходят от ствола, они достигают ширины не меньше полуметра, и просветов между ними практически нет. Если даже Стеф со страху рухнет, то он очутится на плотно сдвинутых основаниях ветвей. Ну, предположим, и тут не повезет – он как-то проскользнет вниз; там двумя метрами ниже расходится веером следующий ярус веток; ну ладно, и тут свалится – так на каждом таком ярусе падение будет снова с нуля, это не так страшно, как падать с окончания ветви!
Рычин уже набрал в легкие воздуха, чтобы гаркнуть что-нибудь подходящее по ситуации, и тут же прикусил язык, как ему показалось – с хрустом: Стефан скользнул вдоль ствола, оттолкнулся от него и пошел по какой-то ветке, которая уходила от дерева в головокружительную пустоту, где поблизости не было уже ни балконов, ни других хвощей. Он шел неторопливо, но каждый такой шаг мог стать уже необратимым. Что же там Темка, неужели не сумел…
Темир вылетел на балкон четвертого этажа, как взъяренный тур, и сразу же увидел командира – неподвижного, с задранной головой.
Зрелище, естественно, было не из успокаивающих.
– Михайла, какого… – заорал он и осекся.
В головокружительной вышине безмятежно покачивался Стефан, пружиня на конце ветки, как на доске трамплина. Руки его были закинуты за голову, лицо поднято вверх, словно подставлено несуществующему солнцу. Вот он качнулся еще раз, потом сильнее, еще сильнее – и, резко оттолкнувшись, взмыл в воздух.
Рычин и Кузюмов недаром были десантниками – ни один из них не вскрикнул. И это спасло Левандовскому жизнь.
Словно опираясь на эту густую, звенящую тишину, тело Стефана зависло ласточкой, потом как-то неестественно медленно пошло вниз, и даже не вниз, а по наклонной, словно скользило по невидимой ледяной горе. Так пингвины любят кататься на брюхе. Скольжение это убыстрялось, но горка становилась вроде бы все более и более пологой, вот где-то на середине высоты Стефан прошел невидимый трамплин – и, описав плавную дугу, он спокойно ушел в высоту, как маленький белый планер, нащупавший струю восходящего воздушного потока.
И снова Темир с командиром, на счастье Левандовского, не издали ни звука. Теперь он парил где-то на высоте десятого этажа, чуть прогнувшись и раскинув руки, как это делают пловцы, отдыхающие на спине. Потом сгруппировался, ухнул вниз сразу метров на пятнадцать, проделав при этом несколько переворотов вперед, задержался как раз напротив Темира и плавными кругами пошел на снижение. Он летел без каких бы то ни было усилий, изредка подгребая кистями рук или меленько семеня босыми ступнями, но делал это явно для полноты ощущения. Последний круг он прошел уже совсем медленно, не выше, чем сантиметрах в шестидесяти над землей, потом вдруг как-то ловко кувырнулся и закатился прямо под новорожденный торчок хвоща, определенно намереваясь доспать свое, свернувшись уютным калачиком.
Рычин рванулся к нему, сгреб в охапку и потащил к двери – надо сказать, вовремя, потому что почва под деревцем уже взламывалась, обнажая хищные розоватые корешки. Рычин проволок обвисшее на его руках тело через двойной порог; ухнув, бросил его на пружинящий пластик и всем корпусом навалился на дверь – а то еще заползет следом какая-нибудь нечисть.
Дверь звонко чмокнула, и, словно в ответ на этот звук, ярко вспыхнули люминаторы.
Что-то деловито загудело, трепетно взвыли какие-то компрессоры, здание ожило. Темир, сделавший свое дело, с грохотом катился вниз по винтовой аварийной лесенке.
– Жив? – крикнул он.
Рычин только пожал плечами:
– И даже счастлив. Ты, Темка, не подходи к нему сзади, а то вдруг ему снится, что он – необъезженный мустанг?
– Понятно, – сказал Темир. – Так ты считаешь, что минуту назад он видел себя во сне реактивным лайнером?
– Почему – лайнером? Может быть, воробьем, а может, бумажным самолетиком… Вряд ли Стефке могло присниться, что он – горный орел. А вообще, пора его будить, зябко тут без одеяла. Э-э, птичка божия, просыпайся, ждут заботы и труды!
– Ммм… – замотал головой Стефан, – да отстаньте, ребята, чать не на работе…
– Вставай, вставай, первый лунатик Космофлота! – тормошил его командир. – Кстати, ты кем себя во сне видел – часом, не шестикрылым серафимом?
