«В конце концов, – сказала она себе, – от объяснения все равно не уйти, поскольку я не собираюсь отступать от своего решения. Пусть фавн, пусть бог, пусть золотой зверь – все равно это ненадолго, а затем я начну его угнетать, отвлекать от, заводить на, приводить в… короче, придется перебираться в другую зону дальности. Конечно, он никогда не спросит, как я развлекаюсь в этой самой зоне, – ну не настолько же он атавистичен. Но все-таки я связана. И не ощущением своего замужества – за последние полтысячи лет брак наконец-то стал тем, чем и должен был всегда быть, то есть состоянием удобным, как хорошо сшитая перчатка: греет, но не давит. Нет, пока я связана с Аланом, меня гнетет именно мое положение властительницы. Какой чудак в глубокой древности умудрился во всеуслышание изречь, что мы в ответе за тех, кого приручаем? Четвертовать надо за такие светлые мысли. Привязывать к четырем астероидам… Потому что услышишь такое – и привяжется на всю жизнь. Но теперь с этим покончено, покончено, покончено… будет покончено – часа через два. А два часа – на любованье этой неожиданной дикостью. В конце концов, могу я позволить себе такой каприз? Могу, потому что хочу. Такова моя королевская воля».
И она направилась своей королевской поступью к кухонному комбайну.
Акт принятия пищи необыкновенно сближает, если, естественно, едят не тебя, – это знает каждая настоящая женщина. Кормление любимой собаки сближает вдвойне. Это знает каждый настоящий человек. Следовало провести совместное кормление розового ежа, и надо сказать, что Анна вклинилась в этот процесс просто мастерски. Накормить затем мужа уже проблемы не составляло. Но плавность сближения была резко нарушена чудовищно некорректным вопросом Алана:
– Так зачем ты пожаловала?
Хм, зачем… Она смотрела ему прямо в лицо, опершись на стол острыми локотками, словно ножками циркуля. Если сказать ему, зачем она действительно сюда прилетела, то это значит провести магическую черту, которую никто из них уже не переступит.
– Я хотела немножко побыть с тобой.
Это не правда и не ложь – это частичка правды, начало объяснения. «Побыть с тобой, чтобы сказать тебе…» Пока она еще не солгала ему, пока она просто не сказала правды.
«Ну-ну, – прикрикнула она на себя, – самой себе-то и совсем незачем врать. Да, я уже лгу. И буду лгать до полудня. Пока не налюбуюсь. Уж очень ты, оказывается, хорош, когда у тебя шерсть дыбом».
И как назло, шерсть начала опускаться – тут тебе и измотанная душа, и оазис женственности, и воплощенное чародейство…
«А вот уж нет, – сказала она, теперь уже обращаясь к нему, – и не подумай возвращаться к своему номинальному состоянию. Потому что я тебя все равно сейчас вздерну на дыбы! Раз уж я пожелала, то быть тебе золотой гориллой до тех пор, пока будет на то моя воля».
– А не ты ли сам всегда прогонял меня? Не ты ли вышвыривал меня в пространство, как шелудивого котенка? Не ты ли…
Впрочем, кажется, этого она уже не говорила.
Но и реакция получилась не та. Он весь сжался, втянулись щеки и почти сошлись ноздри, он сказал что-то ледяным тоном и ушел одеваться. Вернулся подтянутым, тщательно одетым, но ничего в его внешнем виде не было сделано для нее.
«Ну погоди же, – усмехнулась она, – что-то ты совсем забыл, на что я способна…»
Она скинула туфельки и совершенно однозначно забралась на постель. Когда-то он назвал ее веточкой омелы на первом снегу… Когда-то. Но тогда он был совсем ручным, домашним.
– Я просто хочу побыть с тобой, – ужасающе спокойно проговорила она. – Как раньше.
И тогда былое бешенство снова накатило на него. Раньше… Да он, кажется, зарычал… Нет, он что-то крикнул, а потом захлебнулся, а потом она и вовсе не слышала ничего, потому что все ее силы уходили не на сопротивление – избави бог, столько добиваться! – а на то, чтобы сохранить свое лицо совершенно спокойным, ибо инициативу со стороны женщины она почитала не просто грехом, а грехом смертным, и теперь надо было держаться изо всех сил, чтобы ни губы, пи ресницы не выдали упоения этим грехом. И когда она поняла, что дальше держать себя в шорах уже нет никаких сил, она шепнула: «Пожалуйста, погаси небо» – и свет погас, и Алан ничего не увидел.
А когда она смогла приоткрыть глаза, в комнату снова вливался медовый свет, и где-то неподалеку журчала вода. Итак, ей дано время на то, чтобы одеться. Она подняла руку, закинула ее за голову. Одеться… Вот уж некстати! Тело стало по-птичьему легким и по-змеиному гибким… Змееящерка…
Она тряхнула кудряшками и заставила себя сесть. Все это чушь и чепуха. Птицеящеры не были ни легкими, ни гибкими. И главное – бесперспективными. И вообще – полдень уже миновал.
В комнату бесшумно вкатился пурпурный еж, весь в мелких завитках, как актиния, не сбавляя скорости, перекатился на спинку и блаженно представил для всеобщего обозрения атласное брюшко. Господи, да почему же она должна быть несчастнее этой скотинки, которая делает что хочет и тем живет?
