– Как знаешь.
– Развлекаешься с девочками?
– И другим советую.
Мортусян как-то неопределенно хмыкнул, нежно погладил Санти по голове:
– Ну-ну, паинька, – и тоже направился к себе.
Паола с чашечкой на подносе впорхнула в салон. Увидела Санти. Одного только Санти. Значит, снова до утра… и – приветливым тоном хорошо вышколенной стюардессы:
– Кофе, мистер Стрейнджер… – и запнулась: между ними был синтериклон. Такой промах для опытной стюардессы…
Она так и стояла, мучительно краснея все больше и больше, хотя давно уже могло показаться, что дальше уже некуда; но особенностью Паолы было то, что она умудрялась краснеть практически беспредельно. И эта глупая, ненужная чашка в руках…
– Бог с ним, с кофе, – ласково проговорил Санти, поднимаясь. Он подошел к перегородке и прижался к ней щекой. Перегородка была чуть теплая. – Мисс Паола, вы скоро вернетесь на Землю?
Паола подняла на него глаза и не ответила. Санти засмеялся:
– Держу пари, что я таки добился того, что вы считаете меня самым навязчивым из всех ослов. Ну ладно. Чтобы доказать обратное и заслужить вашу дружбу, открою вам один секрет: если вы хотите завоевать симпатии мистера Мортусяна – пошлите ему в каюту целую гору сластей. Знали бы вы, какой он лакомка! Это верно так же, как и то, что капитан любит только одну вещь – легкие вирджинские сигареты.
– Но у нас на станции никто не курит… – Паола растерянно оглянулась по сторонам.
Господи, какая дура!
– К счастью, в моем личном саквояже вы можете их отыскать. Пошлите на корабль «гнома», как только закончится дезактивация и дезинфекция.
– Я не имею права…
– О, разумеется, разумеется… – Санти чуть заметно усмехнулся: не пройдет и трех минут, как «гном» поползет на корабль за сигаретами. Ну что же, начинать надо с малого. – А жаль! – добавил он вслух.
Паола улыбнулась дежурной улыбкой стюардессы:
– Пойду поищу чего-нибудь для мистера Мортусяна…
Санти проводил ее взглядом, вытянулся в кресле, закинув руки за голову, негромко прочитал:
Дэниел закрыл за собой дверь каюты, устало опустился на край койки. Ну что, капитан, где твое хваленое ТО, ради чего ты живешь именно так, как сейчас живешь, и не стоит жить иначе?
Раньше оно, пожалуй, было ближе, достижимее.
А сейчас оно где-то рядом, но невидимо и неощутимо, как грань между будущим и прошедшим. Увлекательная это игра – ловить настоящее. Хотя бы – ощущение. Кажется, что оно вполне реально, но, когда стараешься подстеречь его, оно становится всего лишь ожиданием; оно приходит, спешишь зафиксировать его в памяти – а оно уже там, потому что оно стало воспоминанием.
И так всегда и во всем его настоящее распадалось на прошедшее и будущее, ускользало, и вся жизнь, если смотреть на нее с точки зрения разложения бытия на две эти иррациональные составляющие, расползалась, расплывалась, теряла привычные контуры, и в мерцании равновероятных правд и неправд рождалось желание совершать что-то недопустимое, невероятное; ведь не все ли равно было, что делать, если не успеваешь осмыслить каждый миг, – а он уже перелетел грань будущего и прошедшего.
Это стремление и привело его к Себастьяну Неро, и тогда жизнь стала действительно таинственной и желанной, и была она такой до конца прошлого рейса, пока снова не появилось недоуменное, тревожное смятенье: а есть ли во всем этом ТО, ради чего вообще стоит жить?
Сначала он думал, что ТО – это ожидание полета.
Но ожидания не было, была переполненная формальностями суета проверки и отладки двигателей. А потом компания погнала «Бригантину» раньше расписания, и он даже не успел как следует познакомиться со вторым пилотом. Потом был полет туда – нудная канитель с вышедшими из управления супраторами, и бормотанье Мортусяна, и лучезарные улыбки Санти.
И в этом уж никак не могло быть ничего святого.
И погрузка над Венерой, истерический вой в фонах, роботы-грузчики, бесконечные контейнеры и «быстрее, быстрее» – из экспортного управления с поверхности.
И вот самое интересное – «Арамис», где наконец он мог в полной мере быть «джентльменом космоса», непроницаемым и безупречным.
Но опять не было ощущения того, что вот именно сейчас и наступило ТО, ради чего живешь именно так, как живешь, и не стоит жить иначе.
«А, к чертям, – безнадежно подумал Дэниел, – пока я – первый пилот нашего флота, и я независим, и счет в банке, – лет десять сносной жизни, а потом… час общественного труда и гарантия, что не умрешь голодной смертью».
За дверью послышались легкие шаги, хлопнула соседняя дверь. О’Брайн потянулся и включил экран внутреннего фона. Каюта второго пилота. Ага, Санти уже делится впечатлениями с Мортусяном.
– Ну и как? – послышался жабий голос Пино.
– Как и должно быть, – скромно ответил Санти.
– А как тебе мадам?
– Бррр… мечта пьяного Делакруа. Марокканская лошадь.
– А мамаша?
– Сами русские о таких говорят «чуч-мэк»…
