Два одинаковых золотисто-коричневых «Гнома», работающих по зеркальной программе, подали фрукты. Дэниел отказался, Мортусян потянул огромную кисть винограда, которая позволила бы ему до конца вечера не вступать в разговор. Санти выбрал на редкость аппетитный персик и, живо обернувшись влево, хотел было предложить его Паоле, но наткнулся на синтериклоновую пленку и так естественно упомянул чертей в количестве что-то около четырехсот штук, что все засмеялись.
– Простите, мисс, – проговорил он, великолепно смущаясь, – надеюсь, вы дадите мне возможность загладить мой промах где-нибудь на Земле?
«Вот как славно, – искренне порадовалась Ираида Васильевна, – и голубой космический костюм Паше к лицу, и этот румянец… И сам О’Брайн улыбается. Все будет хорошо, все еще будет хорошо».
«A что, – думала Симона, – пусть не журавль в небе, зато синица в руках. И какая синица!»
Ада смотрела на них, безмятежно приподняв брови: «А ведь это – игра. И игра на самом высоком уровне. Только – зачем? Не ради же интрижки с маленькой стюардессой?»
В салоне было не слишком светло и удивительно уютно; невидимая пленка синтериклона, разделявшая стол, не мешала общей беседе, так как была абсолютно звукопроницаема. И сама беседа была уютной, неторопливой, домашней. Говорили о Венере, к которой здесь, у «Первой Козырева», относились несколько снисходительно, по-соседски, словно она находилась в той же системе вспомогательных станций и была притом не лучшей из них.
– А Мурзукский рудник, вероятно, придется прикрыть, – сказала Симона, возвращая разговор к прерванной теме. – Это возле Сахарского хребта, ваш кормонилит как раз там и добывают. Так вот, за прошлую неделю туда пожаловало уже два венерианина. Какое уж тут невступление в контакт! Хорошо, что ваши ребята вовремя спохватились, выволокли их из зоны действия машин.
– А вы не знаете подробностей? – почтительно спросил Санти.
– Ну? – Симона приготовилась слушать, хотя с недавнего времени у нее появилось подозрение, что этот мальчик врет, как в худшем случае – Мюнхгаузен, а в лучшем – Ийон Тихий.
– Так вот, ребята с Мурзукского недавно подстрелили пару зверюшек, не помню, как они называются, но что-то вроде наших кенгуру. Хотели привезти домой – знаете, сколько за такие штуки в наших музеях платят? А биолог – Пино его знает, здоровенный такой верзила, – попросил одну взаймы. Все долго гадали, зачем ему эта шкура на Венере: ну, на Земле – это было бы еще понятно. Перед девочкой похвастать или еще что-нибудь подобное. А в первых числах августа вдруг сигнал тревоги – кто-то залез в зону действия машин. Все бросились к экранам, а там огромная фигура, шкура кенгуру, а походка как у биолога, выносит на руках маленького венерианина. Вынес из зоны, на ноги поставил, да еще подшлепнул – не шатайся, где не положено.
– Вполне правдоподобно, – сказала Симона.
Оно действительно было вполне правдоподобно, это маленькое происшествие с любознательным венерианином. Но вот фигура благородного янки, выносящего на своих руках из опасной зоны маленького аборигена…
А если врет, то зачем?
Симона глянула на Аду: ага, и та не верила.
– До чего же все это надоело: замаскированные станции, телепередатчики чуть ли не в дуплах деревьев, вся эта мышиная возня вокруг невступления в контакт… А я бы сейчас собрала всех их детенышей и – к ним, воспитателем в детский сад.
– И воспитала бы из них головорезов, – засмеялась Ада.
– А вы считаете себя вправе учить их жить так, как живете вы сами? – спросил О’Брайн.
– Упаси боже, – замахала руками Симона, – совсем наоборот! Я учила бы их жить, исходя из собственных ошибок.
– Собственных – это в частности, – заметил Санти, – но нужно учитывать и более существенные заблуждения, свойственные не отдельному человеку, а…
– Начинается, – сказала Симона. – Вижу, что в ближайшие десять лет мне не быть воспитательницей в детском саду.
– Почему же, – упрямо возразил Санти. – Нужно только договориться. Договаривались же наши страны буквально по всем вопросам. Нет никакого сомнения, что тот строй, который возникнет на Венере после появления там общества – согласитесь, что его там пока вообще нет, есть только стаи (все женщины дружно поморщились), – так вот, этот строй – я не возражаю даже против того, чтобы он назывался коммунистическим, – этот строй будет отличаться и от того, что имеет место в вашей стране, и от того, к чему в конце концов придем мы.
– Естественно, – сказала Симона, – потому что в конце концов и мы и вы – все придем к одному и тому же.
