Здесь не было Теньки, чтобы вылить на голову обде ведро холодной воды. И Клима злилась куда больше, чем год назад на Геру. Это была иная злость, которая получше каленого железа выжгла из нее все: любовь, сострадание, надежды, здравый смысл, оставив только пустую оболочку с черной бездной принамкских омутов на дне глаз.
И этой бездной Клима смотрела на Хавеса, который уже сделал вторую непоправимую глупость за сегодняшний вечер: не догадался уйти. А лучше бежать без оглядки.
…Когда Хавес упал, и его тело перестало содрогаться, Клима молча перешагнула через него и пошла прочь.
Как же больно, высшие силы! И хотела бы плакать, но слез нет, до того больно. Кажется, так плохо не было бы, даже если б тот побег из Института не удался, и наставница дипломатических искусств исполнила свою угрозу навечно запереть ее в кандалах во тьме подземелий. Ни одна боль не сравнится с той, что есть теперь.
Я же любила его. Почему?!!
Я себя забывала с ним. За что?!!
Темные улицы, жилые кварталы, ни единого подвальчика с открытой дверью и горящими окнами. Ни единого фонаря. Только плачет тысячу лет назад обиженная вьюга. Наверное, с ней тоже когда-то поступили так.
Клима не заметила, как из-за угла ей навстречу выступил кто-то в темном капюшоне, и как в его руках блеснул нож. Она не заметила, как он глянул ей в глаза и шарахнулся обратно, вознося молитвы высшим силам и духам лесным. Она так хотела убежать от себя, от своей боли, что не видела ничего вокруг.
Наконец, она упала без сил у какого-то забора, покрытого смерзшимися комочками мха и грязными сосульками.
«Неужели я больше никогда никого не смогу полюбить?..»
И от этой мысли из смертоносных глаз все-таки потекли слезы.
Стихала горькая вьюга, расступались тучи. Прямо над городом зажглась огромная ноздреватая луна, желтая, как перезрелое масло. Где-то завыла одинокая собака. Хлопнула от сквозняка плохо прикрытая калитка.
Клима всхлипнула в последний раз и затихла, растирая щеки варежкой.
«А может, и полюблю, – подумалось ей. – И все будет намного лучше, чем сейчас».
Грудь обожгло резкой, колючей болью, и от неожиданности Клима едва не вскрикнула в голос. Этого не происходило так давно, что она не сразу смогла понять, в чем дело. А потом дрожащими руками выпростала из-под воротника круглый медный медальон. И все-таки тихо ахнула от боли, когда пришла новая вереница видений.
Давным-давно высшие силы сказали девочке по имени Обда:
«Мы даем тебе великий троекратный дар. Со временем у тебя появится шанс, чтобы его применить. Потом – откроется способ, как удержать и приумножить достигнутое. Но люди порывисты и непостоянны. У каждого есть слабость, которая способна в решающий миг помешать. И вот тебе третье условие твоей власти: запрет на эту слабость. Ты узнаешь, в чем она состоит, и будешь обязана отказаться от нее».
Обда соглашается на сделку, и с тех пор для всех ее преемников третьим элементом формулы власти стал запрет.
Тоненькая хрупкая девушка высылает из замка названую сестру, ту, которая всю жизнь была ближе матери. Они больше никогда не увидятся. Запрет на дружбу.
Рябая женщина, сдерживая слезы, зарекается петь и топит в реке мандолину. Запрет на искусство.
Молодой мужчина никогда не заходит в отдаленную подвальную комнату, заваленную свитками. Парадоксально для обды: запрет на колдовство. Вернее, на научные изыскания в этой области. Принамкский край лишился многих чудес, так и не изобретенных, зато обрел великолепнейшего из правителей, который остался в памяти людей не только профилем на чеканных монетах, но и прозвищем: обда-колдун…
Запрет на семью, и очередная новая обда целую неделю без сна, не в силах принять решение. Ради сохранения власти она должна навсегда отказаться от отца, матери, сестер, братьев и прочей многочисленной родни. Спустя неделю она идет на ведское капище, чертит знак на руке кинжалом и, пока порезы светятся, говорит: «Я отказываюсь быть обдой. Я выбираю не власть, а семью!» Царапины на руке затягиваются в последний раз, дар переходит к другому. Высшие силы не гневаются на того, кто с ними честен.
Молодая красавица обнаруживает, что беременна. Она знает свой запрет – запрет иметь детей. Но разве можно убить в себе маленькую жизнь? Обда отказывается травить плод, но и власть передавать не спешит. «Подумаешь, ребенок! – говорит она зеркалу. – Эти древние правила слишком кровавы. Сущая чушь. Я рожу дочь и передам ей власть. Ничего не случится… Я всегда права».
Ее дар пропадает навсегда в день рождения ребенка. Но желание власти остается прежним, и обда правит еще пятнадцать лет. Она издает законы, появляется на балах, но все больше времени уделяет ребенку, а не тому, что творится в стране. Чем лучшей матерью она становится, тем хуже идут дела в Принамкском крае. Последние годы вместо нее правят советники, но даже тогда обда не отказывается от власти. Высшие силы недовольны, капища иссыхают, грядет разруха и пять столетий гражданской войны.
Медальон был таким горячим, что обжигал руку даже сквозь варежку. А непонятные символы складывались в четкие, горящие в темноте слова.
