- Тебя здесь не забыли, – быстро сказал Зарин, точно боялся, что Клима может так подумать. – Матушка мелким в пример ставила. Мол, не будете лениться, читать-считать научитесь, и поедете, как Климка, в Институт, там из вас господ сделают. А когда тебя искать из Ордена пришли, на селе вовсе переполох был. Даже трактирщик сказал, будто разгадал в тебе обду, когда ты за отцом пришла. А вот мельник не поверил, что ты обда, решил, орденцы напутали. Так они с трактирщиком при всех побились об заклад!
Клима молчала. До дома оставалось четыре десятка шагов. Все то ли чужое, то ли забытое. Клима помнила в лицо всех, у кого принимала клятву, но не могла вспомнить, как выглядел трактирщик. Дом когда-то умер вместе с мамой, и теперь странно было возвращаться на былое пепелище, где, оказывается, все это время не прекращалась жизнь.
Клима отчетливо поняла, что не хочет ни проходить внутрь чужого дома, ни фальшиво здороваться с чужой семьей. Она переступила с ноги на ногу, край доски мазнул по пыльной дороге и носкам высоких ботинок.
Дверь открылась и на двор вышла немолодая, но еще статная женщина. Под маленькой косынкой – тяжелая темно-пшеничная коса. Несколько мокрых от пота локонов обрамляли полное лицо. Женщина вытирала подолом фартука глиняный горшок, что-то мурлыкая себе под нос. На скрип калитки она подняла голову и ахнула, увидав вошедших. Горшок выпал из рук и покатился по земле, в гущу молодой тыквенной ботвы.
- Зарин? – всхлипнула она, делая шаг вперед, и вдруг замерла, в смятении прижав ладони к щекам. – Климушка! Ты?..
- Да, матушка, я ее нашел, – улыбнулся Зарин.
- Чена-а-ар!!! – завопила Климина мачеха на всю округу. – Сюда!
- Ну, что там опять стряслось? – ворчливо спросили откуда-то из окошка второго этажа, и Клима с трудом узнала полузабытый голос отца.
- Бегом, старый хрыч! Наши дети вернулись!!!
…Мачеха сгребла в охапку их обоих, обнимая и плача. Зарин обнимал ее в ответ, говоря, что тоже скучал, и зря она так волновалась: руки-ноги целы, одержана победа... Клима молчала, глядя из-за плеча мачехи на дом. Снова хлопнула дверь – это выбежал отец, поседевший, знакомо усатый.
Их глаза встретились.
- Цвиля! – выдохнул отец, побледнел и схватился за сердце.
Начался сущий балаган: откуда-то принесло троих малолетних детей, по вечернему времени босых и в нижних сорочках. Мачеха обнимала Теньку, а то чего он как неродной, да еще сиротинушка горькая, обнять некому. Зарин снимал с себя одного ребенка за другим, попутно пытаясь спасти от их любопытства доски. За забором уже начали собираться соседи.
А отец прижимал Климу к себе, то и дело называя маминым именем, целовал, гладил по голове и плакал навзрыд, словно ребенок. Клима стояла оглушенная и впервые в жизни даже близко не представляла, как себя вести.
Уже далеко заполночь праздник по случаю возвращения подошел к концу. Малолетних детей с трудом уложили спать, соседи разошлись по домам сами, после третьего намека, посулив завтра собраться снова. Мачеха стелила гостям, Зарин вполголоса рассказывал ей об их приключениях и одергивал Теньку, который постоянно норовил то приврать, то добавить терминов.
Клима с отцом вышли на темную веранду. Светили крупные звезды, через оградку лезли сорняки, уже требующие прополки. Несмотря на прохладу, донимали ранние весенние комары. Отец принес из дома подбитую мехом куртку и накинул дочке на плечи.
- Садись, Климушка. Вот сюда, на лавку.
Клима села рядом с отцом. Она по-прежнему не знала, что сказать. Прошло так много лет… Призраки детства столько не живут. Особенно, когда расстаешься с детством на восьмом году.
- Не знаю, говорили ли тебе, – тихо начал отец, – но ты вылитая мама. Я как увидал тебя сейчас – чуть рассудком не тронулся. Поблазнилось – моя Цвиля стоит, живая, молодая…
- Некому говорить было.
- Да, и впрямь, чего это я… кто ж знает Цвилю на чужбине, – голос отца сорвался, и он снова заплакал: – Климушка, доченька! Прости меня, прости, если сможешь…
Климе вспомнилось: вот он молодой, без морщин и голос еще звонкий. Заходит в дом, целует маму и лезет на печь. А чуть позднее – воет над ее сундуком с одеждой, перебирает уже не нужные платья, и так страшно на него смотреть, что Клима убегает прочь. Потом отец пьет, уже седой, в морщинах, говорит хрипло. В трактире с ужасом рассказывает собутыльникам, как дочь потрошила корову. Потом – женится на мачехе. Счастлив ли? Не пьет – и ладно. Год спустя провожает Климу в Институт, неловко целует на прощание и дает старую монету. Теперь Клима знает, что на серебре было изображено лицо последней обды. Откуда у отца могла взяться довоенная монета?.. Климе четырнадцать, она единственный раз приезжает из Института навестить дом. Отец ее сторонится. Боится? Уважает? Не понимает?.. А теперь он плачет на ее плече и просит прощения.
«Ведь он единственный, кроме меня, кто так хорошо помнит маму. И до сих пор тоскует по ней…»
- Не надо, – тихо сказала Клима и неловко тронула его за плечо. – Хватит, папа.
- Даже голос у тебя как у нее, – отец утер слезы локтем. – Не буду, доченька. Если ты говоришь – не буду.
