И, видя, что Зарин отступил на шаг, явно намереваясь поднять по тревоге всех врачей Института, моляще прибавил:
- Честное слово… если ты это сделаешь… я тут же поправлюсь!..
…Пришедший получасом позже дежурный врач застал странную, но идиллическую картину.
Умирающий от бесцветки колдун полулежал на подушках, разглядывая через прищур два окровавленных ланцета: один в обычной алой крови, а второй в тягучей белесой. И вдохновенным хриплым шепотом вещал, периодически срываясь на кашель:
- Таким образом, разнородность соотношений частиц в данных системах позволяет предположить парасферическое искажение света, вызванное корпускулярно-волновой дисфункцией по четвертому вектору, которая…
Зарин сидел за столом у кровати, торопливо чиркая куском угля по обрывку тетрадного листа, в который, судя по виду, прежде заворачивали какие-то жирные притирания.
- Да погоди ты, – ругался Зарин. – Говори помедленнее! Как правильно писать: дефукция или дифунция?
- Дисфункция, – сипел Тенька. – Крокозябры с тобой, неучем, пиши, как можешь, я потом все равно набело переправлю… Значит, так… четвертый вектор позволяет определить характер искажения, который в совокупности с ритмическим рядом свето-звуковой волны частиц дает…
- Что здесь происходит?! – выдавил из себя врач.
Зарин оторвался от своего дела и честно пояснил:
- Тенька внезапно захотел заняться наукой. У него много идей, но нет сил водить углем по бумаге. А я не могу сейчас ему отказать, чем эта наглая морда пользуется.
- Сударь, одолжи каплю крови на опыты, – жадно подхватил Тенька, чуть приподнимая голову. – Мне нужно больше образцов!
- Хм, – задумался врач. – Возможно, легкое помешательство – это побочный эффект болезни…
- Безнадежно, – махнул рукой Зарин. – Он всегда такой.
Поразмыслив немного, прибавил:
- И это, пожалуй, к лучшему.
Дни шли за днями, декабрь близился к середине. Кивитэ, изрядно разрушенный после осады, занесло снегом по самые крыши. Но даже тогда в городе не прекращалась жизнь. Многие воины обды устроились тут зимовать, заодно помогая с восстановлением домов и стен. Кивитэ и прежде нельзя было назвать тихой провинцией: здесь проходили торговые пути в Мавин-Тэлэй, сюда шли на гульбища старшие воспитанники Института, а обреченные на Гарлей рекруты в последний раз пили допьяна. Сейчас, когда Гарлей отстраивался, а от него к Институту постоянно сновали гонцы и купеческие обозы, Кивитэ переживал второе рождение. Днем шумели ярмарки и базары, а едва темнело, призывно загорались огни над порогами таверн, где гостям предлагали все сорта выпивки, мясо на углях и душистые хлеба из пшеницы нынешнего урожая. Почти в каждом доме пекли на продажу пироги, вымачивали фрукты в сладком сиропе и одинаково хорошо умели заварить что ромашку, что сильфийский укроп. С площадей и сквериков зазывали посмотреть представление бродячие артисты. Одни показывали фокусы и кувыркались на потеху публике, другие и за звонкую монету пели все, что пожелает привередливый зритель.
По зимнему времени на главной площади залили каток, гладкий, как лучшее сильфийское стекло. Пришлые колдуны сделали лед прочнее стали, а по периметру развесили немеркнущие светляки. И круглыми сутками на катке не утихали смех, гомон и звон коньков о ледяную корку.
…Эти двое зачастили на каток недавно – не больше пары недель тому назад. Они всегда приходили, держась за руки, и даже за сотню шагов производили впечатление счастливой влюбленной пары.
Высокий парень с вытянутым лицом и заиндевевшими на морозе бровями со смехом помогал своей спутнице привязывать к сапожкам блестящие полозья и выводил на лед. Девушка, еще молодая, длинноносая и черноглазая, поджимала тонкие губы и опасливо хмурилась, называя все это глупой затеей. А потом неожиданно заскользила ловко и проворно, оставив кавалера далеко позади, хлопать в изумлении глазами.
- Клима! – прокричал он. – Ты же говорила, что никогда прежде не каталась на коньках!
- Подумаешь, коньки! – задрала длинный нос девица. – Всего-то и надо, что держать равновесие. Я девять лет училась этому на доске!
Они катались до упаду и в изнеможении валились в снег, не прекращая смеяться и целовать друг друга. А потом снимали полозья и шли бродить по городу, изредка заходя куда-нибудь погреться, выпить горячее, поесть сладкого или сытного, смотря чего им в данный момент хотелось.
- Мне это снится, – однажды сказала Клима, когда Хавес показывал ей, как ловить снежинки ртом. – Хотя, нет. Даже во сне не бывает так хорошо.
- Дурочка, – Хавес притянул ее к себе, обнял, закутанную в десять платков. – Моя любимая дурочка!
Клима фыркнула.
- Мне больше нравится, когда ты зовешь меня обдой!
- Моя обда! – тут же исправился Хавес. – Моя личная обда! И ничья больше!
Клима обняла его так крепко, как только могла.
- Веска, – прошептала она сладко. – Как же я хочу, чтобы эта зима никогда не заканчивалась! Я желаю, чтобы мы вечно вот так ходили на каток, а потом шли в тот подвальчик на углу за укропником и леденцами. И чтобы ты все время был рядом, и целовал меня. Я с тобой себя не помню, Веска!
