Тенька внес в свой ночной труд еще пару закорючек и потянул из-под кирасы куртку и штаны. Гера с легким неодобрением понаблюдал, как друг неловко прыгает на одной затекшей ноге, стремясь другой попасть в штанину, и тихо спросил:
— Айлаша больше не приходит?
— Мы на вашей свадьбе разругались в хлам, — сокрушенно признался Тенька. — Наверное, уже навсегда. И я опять не помню, из-за чего!
Он страдальчески глянул на кирасу: то ли в который раз мысленно переживал разрыв с любимой, то ли не хотел снова напяливать эту тяжеленную неудобную штуковину, лишенную духа прогресса. Гера встал с кровати и принялся помогать, чтобы у друга даже мысли не возникло, будто на сей раз без кирасы можно обойтись.
Всевозможные болезни высушили Теньку почти вдвое, и если на его посветлевшие глаза и почти белые волосы Гера обращал мало внимания, то худосочные конечности, которые здоровый человек легко сломал бы голыми руками, побуждали взять колдуна за загривок, выбросить к крокозябрам драным все бумажки с таблицами и гонять по солнышку до седьмого пота, пока не станет здоровее. Но это все потом, летом… После войны. Теперь можно было так думать: «после войны, после коронации…»
Если все сложится удачно, Мавин-Тэлэй будет взят за пару недель. Заслонный остров уже признал власть обды, за Аталиханом после разгрома флота дело не станет, резервы Голубой Пущи исчерпаны, а Принамкскую и Рогульную крепости вовсе никто не берет в расчет — слишком маленькие, далёкие и захолустные.
Тенька зевнул и растер слипающиеся глаза.
— Клима уже проснулась?
Колдун выглядел таким взъерошенным и оторванным от реальности, что Гера не удержался от подначки:
— В отличие от тебя, ей не надо напоминать, когда ночь, а когда утро!
Тенька с тоской глянул на причину своей бессонницы и запихнул недописанные листки под кирасу. Гера был уверен, что если в бою выпадет свободная минутка, колдун просто сядет и возобновит научную деятельность. Хоть из тяжеловика над ним пали. А уж после победы…
Тут Гера понял: это "после победы" он сам представляет довольно смутно.
— Ты знаешь, когда и где Клима собирается короноваться? В войске противоречивые слухи, в ставке не лучше.
Тенька сдул со лба челку.
— Видишь ли, Гера… там так интересненько получилось… Словом, Климе только двадцать, а надеть диадему власти можно в двадцать два. И чего она будет делать эти два года, ума не приложу!
— А сама Клима что говорит?
— Тоже не знает. Ходили мы с ней на капище. Просили высшие силы разрешить ей короноваться сейчас. Мы ж не виноваты, что так быстро всех победили! Да и первая обда еще младше нашей была, чего Климе-то нельзя.
— И что?
— Неясно, — поморщился Тенька, ворочаясь в недрах кирасы, словно черепаха в панцире. — Если облечь наши ощущения в слова, то Климе нельзя короноваться, пока она не повзрослеет.
— Что же здесь непонятного? — удивился Гера, затягивая ремни. — Надо ждать двадцати двух.
— Не «станет двадцатидвухлетней», а «повзрослеет». Может, Клима уже повзрослела, и нам это надо понять. А может, и к сорока годам рано будет.
— Но если обда не коронуется, пойдут слухи, сплетни, горцы наверняка устроят бунт…
— Так и я о чем, — согласился Тенька и повторил: — Интересненько это получается!
Гера хлопнул его по плечу, заодно проверяя кирасу на прочность, и задал вопрос, ради которого, собственно, и зашел с утра пораньше в этот шатер:
— Есть вести от Лернэ?
— Ага, — кивнул Тенька, — мы говорили по зеркальцу.
— Как она сейчас?
— Здоровье хорошее. Младенчик, говорит, уже пинаться начал. Лерка дуется на нас здорово, особенно на тебя.
Гера стиснул кулаки.
— Беременной женщине не место!..
— Я-то знаю, — напомнил Тенька. — А вот она считает, что ее зря сослали к твоим родителям. Кстати, тебе от них привет, и от сестры заодно. Но от Лерки — особенно, хоть и дуется. Да, я за тебя пообещал, что ты вернешься к ней живым и невредимым!
— Конечно, вернусь, — легко согласился Гера. — Когда по-настоящему любишь, не имеют значения ни война, ни смерть, ни расстояния. Кажется, я вернулся бы к ней даже из другого мира.
— Айлаше это скажи, — мрачно буркнул Тенька. — Чего там, светает, что ли? Пора…
…Они вышли из шатра бок о бок навстречу рассвету. Гера помчался к коновязи, а колдун — к метательным установкам, где уже держали наготове снаряды со взрывчаткой.
Первые солнечные лучи трогали наспех возведенные стены Мавин-Тэлэя. По ту сторону защитники города приносили последние клятвы Ордену, тоже надевали кирасы и обнажали оружие для смертельной битвы.
По равнине между стенами и войском стелились легкие туманы, пахнущие льном и пшеницей. К середине апреля травы поднялись не по-весеннему высоко, и в них щебетали ранние птицы, еще не ведая, какие силы вот-вот встряхнут прежде спокойный край.
Гера бывал в Мавин-Тэлэе дважды. Первый раз еще в детстве, на ярмарке, и почти ничего не запомнил. А второй — на седьмом году, когда сразу после разоренного Гарлея их, воспитанников, повезли любоваться столицей. Гера гулял по широким улицам среди белоснежных зданий, покупал леденцы в лавке и даже видел резиденцию наиблагороднейшего изнутри.
