Как? Почему? Если тот безумец-вед был не единственный, если девчонке рассказали о ее предназначении, то как ее отпустили в Институт, второе сердце Ордена после Мавин-Тэлэя? Чтобы она здесь все развалила? Но не слишком ли велик риск?
— Кто тебе сказал, что ты обда?
— Ты и сказала. Намедни, в кабинете директора, не помнишь?
Хитра… Но от поимки это ее не спасло. Будь она тысячу раз обда от рождения, а все равно девчонка-девятигодка. Интересно, а если сказать ей, что пятнадцать лет назад в этом подвале, даже на этом стуле сидел тот, кто свято верил, будто обда никогда не попадется Ордену? И Наргелиса даже может познакомить упрямицу с ее первым подданным. Правда, разговора не выйдет: труп безумца-веда давно изгрызли крысы.
— Кто сказал тебе до меня?
— Никто.
Врет? Или… Но даже если не врет, то как? Быть того не может!
— Ты… сама? Как давно? Где?
— А ты всерьез рассчитываешь, что я тебе отвечу?
— А куда ты денешься!
— Промолчу, — еще и скалится. Ничего, тот вед тоже поначалу скалился.
— Я тебя запытаю, — обещает Наргелиса больше для порядка. Сама она в жизни никого по-настоящему не пытала. Да и начальство пока не одобрит. А вот доставить девчонку в Мавин-Тэлэй, предварительно выбив из нее угрозами все, что только можно…
Но юной Климе это, конечно, невдомек. У нее свои аргументы.
— Если я умру или сойду с ума, родится новая обда, и все начнется сначала. Только ей может повезти больше, чем мне, и родится она на ведской стороне. Или в горах. Знаешь, как горцы скучают по обде? Они до сих пор проверяют всех детей на талант.
И откуда она всего этого набралась?! Наргелиса вспоминает про ведского колдуна, тоже совсем мальчишку, которого ловили по всему Институту, но так и не нашли. Наверняка обда постаралась. Может, от него она и узнала все это?
Нет, не сходится. Ее организация (из которой еще не поймано ни одного человека, вот позорище!) существует давно. А что если девчонка всегда имела связь с Фирондо? Но как? И через кого? Она даже дома была всего раз за учебу!
— Есть множество мучительных пыток, которые совершенно не угрожают жизни и рассудку.
Черные глаза вспыхивают, и в них начинает ворочаться что-то такое, чему Наргелиса не может дать названия. Какая-то необъяснимая, первобытная жуть, от которой даже горло перехватывает…
С зубками обда. Пощечина ее образумит.
Правда, не до конца. Гонора только больше стало.
— Когда я приду к власти, ты лишишься руки, которую посмела поднять на обду.
