Клима тогда не столько слушала, что Тенька говорит, сколько наблюдала за его удивительно живым лицом. Появлялись и прятались ямочки на щеках, в глазах прыгали смешинки, а непослушный белобрысый вихор стоял торчком. Тенька словно сам походил на героя из своей истории: эдакого бесшабашного исследователя, перед которым любое неизведанное разбегалось в панике, теряя щупальца, из страха быть досконально изученным. Климе нравился этот взгляд, и этот вихор, и вся эта веселая целеустремленность, которую излучал Тенька. Может быть, именно поэтому колдун стал для замкнутой хладнокровной обды самым близким другом.
Вечером следующего дня Клима, Тенька и Зарин заявились в деревенский трактир, где во всю шли гуляния, песни и возлияния. Гера еще обходил опустевшую на время праздника стройку, а Лернэ отправилась в гости к кому-то из односельчанок и собиралась там же заночевать.
Накануне в деревню приехали бродячие артисты, поэтому теперь посреди трактира располагался целый оркестр: бубен, гусли, балалайка и даже сильфийская дудочка. Певцом был голосистый мальчишка с усыпанным веснушками носом. Старинные народные песни в исполнении его звонкого высокого голоса звучали непривычно, такое обычно пели хором, но в прочувствованности юный певец ничем не уступал народу.
Солнце на небе сегодня задержится,
Ой, да задержится, теплое, милое,
Землю и воду обнимет покрепче
Ой, да обнимет покрепче, хорошее,
Как мы ночами тебя дожидалися,
Ой, дожидалися, долгого солнышка,
Солнце весну позовет за собою,
Ой, позовет, да кипучую, звонкую,
Духи на капищах в танце закружатся…
- Все уже, откружились, – фыркнул Зарин, отпивая из чаши.
Клима поглядела на свою. Обычная трактирная чаша, деревянная, большущая. И кислым вином из нее не пахнет – наоборот, сладким медом и все той же корицей.
- Попробуй, – посоветовал Тенька, знавший, с каким предубеждением обда относится к хмельным напиткам. – Я даже в Фирондо такой славной медовухи не пил, как здесь варят. Тебе совершенно не обязательно выпивать все, а от глотка не опьянеешь.
Было шумно, тепло, празднично и весело. Обычно серые от грязи половые доски трактира вымыли, и, наверное, чем-то натерли, потому что теперь они выглядели янтарно-желтыми, как тот мед. По потолочным балкам висели гирлянды флажков, засушенных ромашек и колокольчиков, стойку обвивали золотистые ленточки. Климе казалось, что она спит и видит чудесный сон, раскрашенный в самые яркие цвета, какие только бывают. А раз так, то почему бы не попробовать?
Медовуха была сладкой, душистой, чуть щипанула язык и оставила в горле пекло. Мир заиграл еще ярче, Клима высоко подняла свою чашу и громко сказала:
- За солнце! За Принамкский край!
- За обду!!! – радостно отозвался весь трактир. И от этого крика сердце забилось чаще, раскраснелись щеки, захотелось, как в детстве, принести всем счастье.
Артисты, уловив настроение толпы, заиграли другое, торжественное, быстрое и самую малость печальное. А мальчишка, глядя прямо на Климу, завел:
Когда-нибудь устану,
Отправлюсь на покой,
Но петь не перестану:
Она была такой –
Обиды не прощала,
Ее, попробуй, тронь!
Очей не опускала,
И в них горел огонь:
Врагов палил и жалил,
Туманом обращал.
С любой незримой дали
Приказ ее звучал.
Послушайте, потомки,
Внимал я как во сне
Речам великим, звонким,
Не пятясь, шел за ней!
Узнайте же, какою
Была она тогда:
Под юною рукою
Светилася вода.
Она была жестока,
Но время ей судья –
Стояла у истоков
Людского бытия.
Она была прекрасна
И стойка, как гранит,
Цветы сирени красной
Касалися ланит.
В четырнадцать восстала
И в семьдесят ушла,
И петь мне завещала,
Какой она была.
- Клима, – потрясенно выдохнул Зарин, – когда же про тебя успели сложить такую песню? И кто кроме нас столько знает о тебе? “В четырнадцать восстала...” – ведь ты и правда открыла в себе дар именно в четырнадцать, сама рассказывала! Прекрасная и стойкая, огонь в глазах... Это невозможно!
- Он поет не про Климу, – объяснил Тенька. – Я эту песню в вариациях раз двадцать слышал. Есть даже вариант на старопринамкском. Вот интересненько получилось, я так привык с детства к этим словам, что даже не задумывался, будто их можно пропеть и о нашей Климе. А сложили это о какой-то безымянной теперь обде много веков назад – хорошие песни более живучи, чем исторические хроники.
- Не о какой-то обде, – проговорила Клима, глядя на мальчика-певца широко распахнутыми глазами. – О самой первой.
- Ты-то откуда знаешь? – изумился колдун.
Мертвое капище, одинокая фигурка на коленях посреди ледяного ручья.
- Мощу подате, силу подате, ворога бити, край нарождати! – взгляд, как в зеркало.
Свет, сила и кровь.
- Знаю, – Клима хлебнула еще медовухи, и на сей раз горячая волна, пройдя по горлу, ударила в голову. – А что, Тенька, ты обо мне тоже будешь песни петь?
- Если тебя не смущает, что убитый мною в юности медведь успел напоследок потоптаться по моим ушам, – он смеется, и снова видны ямочки на щеках. И хочется тронуть его под столом. Как забавно замирает и вытягивается это веселое лицо, когда он понимает, кто его трогает. – Клима, ты чего?
