Его взгляд неотвратимо устремился на портрет над камином. У него был глаз, у этого художника – Блэйда, как он прочел в нижнем углу, но фамилия ему ничего не сказала. Хотя в любом случае он сумел уловить дух леса, который Фрэнсис всегда чувствовал в своей сестре, игру света в ее затененных глазах. Утром этот свет он словно опять увидел в глазах племянницы.
– Шопена, – шепнул он.
– Да, – негромко ответила Ирэн и начала прелюдию. – Энн любила Шопена.
Фрэнсис слушал с закрытыми глазами, и мало-помалу судорога, сжавшая его горло, исчезла. Но не сразу, нет, не сразу.
– Я вижу ее в девочке, в Энн, – сказал он.
– Да?
– Не волосы, не цвет лица… Их Энн унаследовала от вас, мэм. Но что-то в ее глазах. Частицу души ее матери?
– Возможно. Они были очень близки.
Прелюдия закончилась. Ирэн опустила руки на колени. Играть ей как будто больше не хотелось, и Фрэнсис продолжал:
– А Джонни – он пошел в отца. Теперь, когда он вырос, это особенно заметно. Особенно что-то в подбородке.
– Говорят, он похож и на моего мужа.
Поскольку ему было известно, что отец Джона умер прежде, чем кто-то из Форсайтов познакомился с кем-то из Уилмотов, Фрэнсис не мог ни возразить, ни согласиться. А выражение лица Ирэн заставило его подумать, что сказать что-то еще было бы как нарушить тишину в храме.
Ее нарушило появление его племянницы.
– Энн, да ты прелестна. И, как вижу, ты надела клипсы.
– Они чудесны, дядя Фрэнсис, честное слово. Большое тебе спасибо.
Энн коснулась жемчужин в своих ушах, но думала о слезке под платьем у самого сердца. Она нарочно надела вечером платье с высоким воротником, чтобы не снимать кулон, пока не придет время ложиться спать. А может быть, его и тогда не снимать?
– Ну, очень мило, что надела их сегодня, и платье у тебя очень красивое. Ты немножко не покружишься передо мной?
Какой он чудный, а она почти забыла! Энн грациозно повернулась на носках и сделала маленький книксен.
Фрэнсис смотрел на нее, медленно покачивая головой.
– Подумать только, – повторял он. – Только подумать!
Эти непритязательные слова помогли замаскировать безмолвную тоску, которую он испытывал весь день, стоило ему взглянуть на племянницу. Как она похожа на мать! И все же… Неприятная мысль забрела ему в голову – и не в первый раз, – но Фрэнсис отогнал ее. Этого не могло быть, и строить предположения было бессмысленно. К тому же молитвенник был против, а для человека, который не следовал никакой религии, а потому был религиознее многих и многих, это было непреодолимым препятствием.
– Извини, что я так на тебя уставился, – сказал он наконец, и никто в мире не догадался бы, о чем он успел подумать. – Но я никак не свыкнусь с тем, что ты уже совсем взрослая. Когда я тебя видел последний раз, ты была еще крошкой. Что-то невозможное.
– Мне кажется, Фрэнсис, вам предстоит убедиться, что маленькие девочки имеют обыкновение вырастать. Особенно если… их долго не видеть.
– Так-то так, но не все они вырастают в таких красавиц.
Энн почувствовала, что у нее горят щеки.
– Ну вот! Я заставил тебя покраснеть. Нет, этим пусть занимается кто-нибудь помоложе. Мне следовало бы вовремя прикусить язык. Если на сцене имеется молодой человек, Энн, расскажи ему завтра, пусть отвесит мне пощечину. Договорились?
Энн только весело улыбнулась и отвернулась к камину, где начало стрелять полено. Она пошевелила его кочергой и услышала, как бабушка сказала у нее за спиной:
– Не тревожьтесь, Фрэнсис! Никакого молодого человека нет. Иначе, не сомневаюсь, Энн все нам про него рассказала бы.
Бабушка и внучка покинули столовую после ужина, такого «первоклассного», как выразился Фрэнсис, что старые семейные узы обновились еще до того, как подали рыбу. У Джона отлегло от сердца. Он ожидал напряжения и неловкости, но и сам их не ощущал, и в других не заметил. Наоборот, по выражению того же Фрэнсиса, все было «лучше некуда». А теперь он с тихой радостью наблюдал, как его сын и шурин обсуждают, как именно следует передавать графин с портвейном.
– Вот так? – спросил Фрэнсис у Джонни. – Только в эту сторону, но почему?
– Честно говоря, не знаю. А ты, папа?
Джон признался, что и он понятия не имеет. Фрэнсис поднес рюмку к свече, любуясь рубиновыми отблесками в хрустале.
– Чудесный старый портвейн, Джон, сразу видно.
– Естественно, – ответил Джон, выколачивая трубку. – Мой дед заложил эту партию в погреб в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году.
Фрэнсису мысль, что можно пить такую редкость и не подвергнуться немедленному линчеванию, доставила особое удовольствие.
– Дядя, вы завтра придете посмотреть крикетный матч?
– Да, Фрэнсис, тебе, наверное, будет интересно. Команда нашей деревни встретится с командой Мастонбери, если погода не испортится.
– Папа и я оба играем.
– Да? – Фрэнсис взглянул на Джона, который со смущенной улыбкой раскуривал трубку.
