Энн затаила дыхание: он обещал ей это в прошлый раз.
– Когда я родился, мой дед положил на мое имя некую сумму…
Энн ждала не совсем такого начала, но только сунула руки поглубже в его карманы и продолжала слушать.
– Он был предусмотрительный старикан и оговорил, что я не получу ни пенса из этих денег, пока мне не исполнится двадцать один год. Ну, так в июле мне стукнуло двадцать один. И теперь все формальности закончены. Они мои.
В 1923 году Сомс Форсайт позаботился вложить исходную сумму – пятьдесят тысяч фунтов – для своего внука так предусмотрительно, что практически полностью уберег ее от налогов, а также и от возможных глупостей правительства уже после его смерти (вроде тех, которые вызвали великий биржевой крах и отказ Англии от золотого стандарта). Это был плод истинного призвания Сомса – обеспечить рост капитала и тем самым оградить будущее от худшего, что в нем заложено. Этот прогноз теперь в один миг принес его достигшему совершеннолетия внуку больше, чем он, Сомс Форсайт, оставил после смерти, всю жизнь терзаясь при мысли о катастрофах, которые следуют из-за неверного использования денег.
Цифра, которую назвал Кит, ошеломила Энн – девушку, которая никогда прежде не слышала, чтобы кто-либо говорил о деньгах столь прямо, да и вообще хоть что-нибудь сверх необходимого.
– Господи!
– Неплохо, а? И мои без всяких условий. Вот почему они ничего сделать не смогут. Им до нас не дотянуться.
– До нас?
– Вот именно. Мы поженимся? Я же тебя люблю, ты знаешь?
– Да, Кит, да! Обязательно.
– Ну, так давай.
– Когда?
– Когда решим. Ну, скажем, в день окончания войны? До него теперь совсем мало остается, так все говорят. Найдем отдел регистрации и поженимся прямо в тот день.
Энн все это показалось невозможно романтичным, а потом и просто невозможным. Женятся ли так? И в подобный день?
Внезапно Кит поднял ее и со смехом закружил. Он всегда был так уверен во всем. Конечно, он сумеет все устроить! Сквозь вертящиеся над головой ветки она видела в темно-синем небе Полярную звезду, а луна как будто отвечала улыбкой на ее улыбку.
– Мне пора домой, – сказала Энн, почувствовав под ногами землю. – Так жалко, что мы не можем просто пойти туда вместе и сказать им.
Но она отгоняла от себя мысли о практических трудностях. Потом! Потом!
– Кстати, – сказал он. – Мою эскадрилью снова перебрасывают. В Грейвсенд. Не спрашивай, почему.
Грейвсенд! Названия было достаточно. Такая даль! Она же его больше не увидит!
– Когда?
– Завтра. Ты будешь скучать без меня?
– Ну, да же, да! Ужасно!
– Вот и хорошо.
– Но, Кит, я не могу! Когда мы увидимся?
– У меня будут увольнительные. И мы можем переписываться. Ты будешь мне писать, кузиночка?
Она кивнула, пробормотала «каждый день!» и закусила губу, чтобы не расплакаться.
– Тогда все в порядке. А теперь иди, пока они не начали искать тебя с собаками. И слушай: что бы ни было, мы встретимся в тот день, когда кончится война. Договорились?
– Договорились…
Он обнял ее и снова поцеловал, потом внезапно оторвался от нее и зашагал через поле к базе, вновь засунув руки в карманы.
Он уходил, и Энн вдруг охватила паника.
– Но где, Кит? Где? – крикнула она ему вслед.
Он небрежно повернулся и продолжал удаляться от нее спиной вперед.
– Где хочешь, – крикнул он в ответ, пожимая плечами. – Нет, знаю! Площадь Пиккадилли, под Эросом!
Широко махнув рукой и улыбнувшись так же широко, он повернулся и побежал к базе.
Вскоре после того, как его дочь ушла погулять, Джон снял трубку телефона у себя в кабинете. Он почти – нет, больше чем почти! – ждал этого звонка, поскольку день был очень ясный, а теперь в небо поднималась полная луна. Фрэнсис сказал ему, что это – решающий фактор. И когда Джон поднес трубку к уху, именно так и сказал ему американский голос:
– Что же, Джон. Охотничью луну мы получили. Ты готов?
– Да.
– Отлично! Можешь поехать в Кингстон на завод? Я тебя буду ждать. Ты знаешь, где это?
Джон ответил утвердительно. Он несколько раз забирал оттуда самолеты. Они прикинули, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться туда, и Фрэнсис повесил трубку. А Джон еще несколько секунд слушал гудки отбоя.
– Кто звонил? – спросила его мать, когда он вернулся в гостиную.
– Фрэнсис, – ответил Джон, останавливаясь у рояля. Он заметил выражение тревоги, мелькнувшее на ее лице и тут же исчезнувшее.
– О том, о чем ты мне говорил?
– Да.
Она посмотрела ему в глаза и увидела в них то, чего не видела уже долгие годы.
– Я должен ехать.
– Да, Джон. Я знаю. – Тут она отвела взгляд, словно подбирая нитку нужного оттенка для своей вышивки.
– Я вернусь еще до утра, не тревожься.
Она кивнула и начала вдевать нитку в иголку.
Он хотел подойти к ней – она вдруг показалась ему такой старенькой в уголке дивана возле камина, – но было в ней что-то неприкасаемое, тайная, тяжко завоеванная святая святых, куда ему не было доступа. Он решил просто уйти и был уже у двери, когда она его окликнула:
– Джон! – Он обернулся. – Побереги себя, родной!
