Теперь – отец и бабушка. Вот они поднимаются к ее двери, и, пока шаги не смолкли, Кэт снова вслушивалась, замерев, и снова не один раз прозвучало ее имя. Поначалу бабушка пересказывала отцу их разговор, путая названия картин и галерей. Вдруг – пауза. А потом, на полпролета опередив сына, Эм произнесла: «Пылающие щеки и галереи!» Внезапное открытие нахлынуло, как прилив, и, не в силах двинуться, будто чуть покачиваясь на его волнах: «Кэт влюблена!»
Эта фраза разнеслась в ее комнате так отчетливо, будто судьбой был назначен для нее этот лестничный виток, эта причудливая акустическая ошибка Липпингхолла, и, как громом поразив, мгновенно заставила забыть все до сих пор здесь сказанное.
«Влюблена?» – мелькнуло в первую секунду, и тут же – «Конечно!» – будто всегда это знала. За ужином, казалось, все взгляды были устремлены на нее – такое от нее исходило сияние.
Тишина воцарилась в доме, по крайней мере человеческие звуки стихли, а сам дом жил – постанывали старые половицы, тихонько вздыхали стены, и все эти шорохи, скрипы, всхлипы сливались в хор – хор ветшающего дома.
Кэт долго лежала без движения, слушая мерное тиканье высоких напольных часов там, внизу. Пробило час, потом два. Пожалуй, ее ждет une nuit blanche [119] , ей не заснуть, если так и лежать не шевелясь. Астрид явно не удалось припереть к стене Джайлса, а то бы она непременно зашла. А теперь спит, наверно, крепким сном за стеной.
Еще не пробило четверть третьего, как Кэт встала, сунула ноги в ночные туфли, натянула толстый свитер. Грубая шерсть покалывала сквозь шелк ночной рубашки. Освоившись, она вышла из комнаты и начала спускаться по лестнице, ступая так легко и быстро – зная и в темноте каждый закоулок в этом доме как свои пять пальцев, – что, наткнись на нее кто-нибудь – принял бы, наверно, за привидение. Но никто на нее не наткнулся, и, никем не обнаруженная, она добралась до цели – небольшого прохода за кухней, пахшего плесенью и волглой кожей коридорчика, через который выходили на охоту. Испокон веку его называли «полевой выход».
Здесь, в тусклом свете горелки газового котла, она сунула ноги – вместе с ночными туфлями – в отцовские резиновые сапоги, по-хозяйски сдернула с вешалки, больше напоминавшей свалку, непромокаемую куртку и шарф и обеими руками отодвинула дверной засов. Старые петли огласили ночь жалобным стоном.
В приглушенном сиянии под ясным безлунным небом вырисовывались силуэты деревьев. Ни ветерка, ни дуновения, ничем не потревожено ледяное застывшее безмолвие, только она, не разбирая дороги, идет незнамо куда.
«Кэт влюблена!»
Не подслушай она случайно этот разговор, пришло бы такое ей в голову? Невероятно: слово сказано – и все сразу встало на свои места! Переполненная прежде неведомыми ощущениями, блуждала она по ледяному царству, и это новое знание согревало ее. Повсюду в полусумраке ночи мерещился он – то ступал крадучись, то на фоне серебристо поблескивающего неба мчался к ней вниз по склону – пальто нараспашку, полы разлетаются в стремительном беге, то, похрустывая гравием, брел по аллее под темными кронами аккуратно подстриженных ив, то, в ожидании ее, стоял недвижимо, как изваяние, у стены, оплетенной белесыми стеблями глициний. Куда ни взгляни – все был он, и все в нем ошеломляло: возвышенная одухотворенность, изысканность и утонченный ум. Призрак шел за ней неотступно, след в след, повинуясь малейшему движению.
Когда-то в детстве, играя здесь, она мечтала о заморском принце в сказочной карете, – бьют копытами кони, свита в золоченых ливреях – он умчит ее в неведомые края, свою принцессу. И вот свершилось – он явился: пешком, без всякой свиты, мрачный, невозможный.
Стоя на террасе – темная громада дома за спиной, – воздев лицо к сумрачной бездне, она вдохнула полной грудью – и холодная тайна ночи захлестнула ее с головой. Будто вступив с ней в сговор, сам воздух одарил ее своим благоуханием – пряный аромат старой липы, терпкая примесь коры дуба, смутный лимонный привкус ивы – все слилось в одуряющем мускусном дыхании ночи.
Выдохнув, она потянулась и улыбнулась. В опаловом небе – безоблачном, безлунном, беззвездном – «первозданно-чистом», сказала бы бабушка, – Кэт почудилось его лицо. Он будто спал – или казался спящим. Она коснулась губами этих далеких сомкнутых век.
В соответствии с весьма передовыми взглядами, которых придерживался в отношении персонала основатель и старший компаньон фирмы (тем более что и сам покутить не прочь), офисы «Мессенджера и Компании» закрывались с последнего уик-энда перед Рождеством до первого понедельника нового года. Так что прошло целых две недели с того во всех отношениях познавательного уик-энда, прежде чем Кэт снова встретилась с Джайлсом. Бойда, впрочем, она не видела еще дольше, хотя дни считать начала только после того, как бабушка открыла ей глаза. Из Липпингхолла – ultima Thule [120] , как казалось ей, – она отважилась написать в Саут-Кенсингтон: может быть, она как-нибудь зайдет на чашку чаю?
