– Бать, ты чего? – жалобно простонал Маркелов, согнувшись пополам.
«Опа-па, да это же его папочка!» – дошло до меня.
А действительно, похожи: голубые глаза, нос, губы, рост…
– Здесь нельзя драться! – громко возвестила пекарша, но маркеловский папаша так зыркнул на неё, что та мигом юркнула за ширму.
– Я тебя самого сейчас в детдом отправлю, щенок ты поганый! – выругался отец Германа. – А ну извиняйся!
– Извини, – буркнул мне тот, но чисто чтобы от него отвязались.
Я хотела было молча удалиться, но тут пришёл Костя.
– Что опять произошло? – спросил он.
Ответил ему отец Маркелова:
– Да вот, этот сопляк в детдом захотел – жизни настоящей хлебнуть, – и обратился к сыну. – Я из тебя дурь-то выбью! – как бы в подтверждение своих слов он отвесил Герману звонкий подзатыльник. У того аж патлы подпрыгнули на голове.
– Ай! – воскликнул Герман. – Хватит! Ты же меня позоришь!
– Это ты меня позоришь, сопля недоделанная! – прогремел его отец и повернулся ко мне. – А вы, барышня, простите. Видимо, мало я его порол в детстве.
Я посмотрела на Костю молящим взглядом, чтобы он увёл меня отсюда.
Мы ушли, но осадочек остался. Неужели на мне прям написано, что я никому не нужная сирота?
Хотя и Маркелову, если уж так разобраться, не слишком повезло: стоял тут, весь такой жалкий, униженный. Суровый у него батя. Вряд ли с таким поделишься переживаниями.
– Да уж, у тебя талант притягивать к себе приключения, – сказал Костя.
– Угу, – буркнула я в ответ.
А что ещё говорить? Так себе талант, если честно. Удовольствия от него – фиг целых хрен десятых. Зато проблем – как мусора на городской свалке.
Дальше я таскалась по магазину за Костей и не принимала участия в выборе продуктов. Даже какой будет торт и пирожные – всё равно.
***
– Наташа? – обратился ко мне Костя, когда мы уже погрузились в машину. – С тобой всё в порядке? Ты какая-то грустная.
– Да нормальная я, – ответила ему и отвернулась к окну.
– Что он тебе сделал?
– Ничего.
– Наташа? – повторил Костя.
– От дерьма собачьего ничего, кроме гадостей, ждать не приходится. А если ты хочешь поговорить о нём, можешь встретиться с его папочкой, – недовольно высказалась я.
– Невоспитанные люди – это не повод грустить, верно? – Костя взял меня за руку и улыбнулся мне. – А то ты даже на торт не посмотрела. Это на тебя не похоже.
– Всё равно твой день рождения только завтра, и твоя мама спрячет его в холодильник, – ответила я.
– Пирожные можешь съесть прямо сейчас.
– Ну, – задумалась я, – если только одно…
***
Можете ли вы представить себе худший день рождения, чем копание картошки?
Светлана Изверговна пожаловалась, что она совсем еле ноги волочет, а с завтрашнего сентября обещают затяжные дожди, и… Костя с самого утра взялся за лопату.
Нет, ну я всё понимаю: он единственный сын у мамы, но в день-то рождения…
Я надеялась, что мы с Костей выберемся в лес по грибы, погуляем, но ведь нет же: припахали.
Шесть соток картошки. Шесть! Они её продавать, что ли, собираются? Какой вообще смысл столько садить? Не легче ли купить в магазине?
Так как стругать салаты с Костиной мамой мне не хотелось, то я отправилась разделить со своим попечителем горькие шесть соток. Всяко лучше, чем сидеть, потупив глазки, под строгим недовольным взглядом Светланы Изверговны.
Костя, несмотря на мелкий моросящий дождик, разделся до пояса.
– Гуманитарная помощь, – объявила я и начала копать гряду с другого края.
Так, за пахотой, мы провозились до обеда.
***
Пока Костя принимал душ, я спросила у его мамы:
– Светлана Георгиевна, а зачем вам столько картошки?
– Да по привычке садим. Раньше всей семьёй ели, а теперь вот только мы двое остались, – посетовала она. – Косте-то надо уже семью. А мне вот внуков хочется.
– А как вы будете с внуками возиться, если болеете и еле переставляете ноги? – спросила я и тут же поняла, что зря это ляпнула.
– Тебя, приживалку, никто не спрашивал! – загорелась гневом Светлана Изверговна. – Присосалась к нему, как пиявка, и тянешь из него кровь! У тебя-то вся жизнь ещё впереди, а он уже весь седой ходит! Знаешь, как болит материнское сердце, глядя на него? Так что помалкивай и не высовывайся!
«Беги!» – скомандовала филейка, а мозг с ворчуном согласно промолчали.
И я, спешно вставив ноги в тапки, выбежала вон. Плевать, что дождь. Ни сырости, ни холода всё равно не чувствую.
Уже на пороге я услышала, как Костя ругается с матерью. Из-за меня. Нехорошо это.
***
Бежать.
Нет, ясно-понятно, что далеко я не убегу. Во-первых, до города шестьдесят километров. Во-вторых, поймать попутку в этой деревеньке – чуду подобно, да и какая попутка, с моей-то везучестью. В-третьих, Костя же не виноват, что у нас с его мамой полнейший неконтакт, я же не настолько дура, чтобы подставлять его.
Значит, мне нужно просто посидеть где-нибудь в укромном уголке и переварить. Обдумать. Взвесить. Решить. Продолжаю я борьбу за свою любовь или возвращаюсь в детдом?
Костина мама – это не очередная охотница за красивой жизнью. Маму Костя любит. И если сейчас он с ней ругается, то завтра может понять, что я вношу раздор в их отношения. И тогда – прости-прощай, Наташа.
